Storia della bambina perduta

Она вспомнила землетрисение, о котором в последние два года не говорила ни разу, разве что сетуя, как испортился город. Она сказала, что с того дня у нее не выходит из головы, что наше существование переполнено физикой, астрофизикой, биологией, религией, душой, мещанством, пролетариатом, капиталом, работой, зарпатой, политикой, бесконечным количеством прекрасныхи укасных слов, хаосом внутри и хаосом снаружи. «Так что успокойся, - улыбнулась она. В любой момент может начаться новое землетрясение, сильнее предыдущего. А там и вся вселенная рухнет разом. Ну и кто такой Микеле Солара: он ничто.

«Мама, а ты знала, что почти сто лет назад министр народного просвещения, депутат Нази, представлявший интересы народа, принял в подарок от археологов, участвовавших в раскопках Помпеи, найденную драгоценную статуэтку? — серьезно спрашивала меня Имма. — Он заказывал копии известных произведений искусства из Помпеи для украшения своей виллы в Трапани. Так вот, когда этому Нази принесли статуэтку, он как ни в чем не бывало взял ее, чтобы поставить дома. Конечно, все совершают промахи, но если с детства не объяснить человеку, что такое народное достояние, он даже не поймет, в чем его обвиняют».

Первое время мне казалось, что это только ему не повезло, но дело обстояло серьезнее. Рухнула, не оставив следов, вся партийная система. Избиратели не верили ни старым, ни новым, ни новейшим партиям. Если раньше люди шарахались от тех, кто призывал к слому государственной машины, то теперь с таким же презрением отвернулись от тех, кто под видом работы на благо государства пожирал его изнутри, как проникший в яблоко червяк. По всей Италии прокатилась черная волна, прежде маскируемая роскошными декорациями и бесстыжим пустословием властей. Мы увидели, что не только наш квартал и не только Неаполь успели превратиться в проклятое место.
Об Италии второй половины 80-х-начала 90-х гг.

Это были трудные годы. Устройство мира, в котором мы выросли, рухнуло. Прежние знания и навыки, приобретенные с таким трудом и помогающие находить верные ориентиры в политике, внезапно лишились смысла. Такие термины, как «анархист», «марксист», «грамшист», «коммунист», «ленинист», «троцкист», «маоист», «защитник рабочего класса», вдруг превратились в устаревшие ярлыки, чуть ли не в ругательства. Эксплуатация человека человеком и погоня за чистоганом, еще недавно заслуживавшие безусловного осуждения, вернулись под лозунгом свободы и демократии.
Об Италии второй половины 80-х-начале 90-х гг.

Неаполь — большой европейский город, в котором вера в технику и науку, экономический рост, щедрость природы и исторический прогресс, неизбежно ведущий к демократии, утвердилась прежде, чем к тому возникли серьезные основания. Родиться в этом городе, писала я в одном из своих текстов, имея в виду не столько себя, сколько Лилу с ее вечным пессимизмом, — значит с самого детства, едва ли не на уровне инстинкта, понимать то, что сегодня в той или иной мере начинают осознавать все: что мечта о бесконечном прогрессе на самом деле — страшный сон о дикости и смерти.

С намеренно преувеличенным пессимизмом он перечислял мне грядущие неизбежные катастрофы: «Во-первых, гибель субъекта революции — рабочего класса; во-вторых, растрата политического наследства социалистов и коммунистов, которые уже сегодня передрались между собой, выясняя, кто — или что — сыграло ключевую роль в поддержке капитализма; в-третьих, крах любых надежд на возможные перемены: все идет как идет, надо смириться и приспособиться». — «Ты и правда во все это веришь?» — скептически спросила я. «Конечно, — засмеялся он. — Впрочем, ты знаешь, что в полемике я силен и могу при помощи тезиса, антитезиса и синтеза доказать тебе прямо противоположное: что коммунизм неминуем, что диктатура пролетариата — это высшая форма демократии, что Советский Союз, Китай, Северная Корея и Таиланд гораздо лучше Соединенных Штатов, а проливать кровь ручьями и реками иногда, конечно, преступно, но иногда и справедливо. Так тебе больше нравится?»

Однажды она заговорила о насилии. «Мы считали его особенностью нашего квартала. Насилие окружало нас с рождения и время от времени настигало на протяжении всей жизни, поэтому мы думали, что нам просто не повезло. Помнишь, как мы старались обозвать кого-нибудь так, чтобы задеть его побольнее, как сочиняли новые обидные словечки? Помнишь, как дрались Антонио, Энцо, Паскуале, мой брат, Солара, да и мы с тобой тоже? А как отец выбросил меня из окна? Я сейчас читаю одну старую статью о Сан-Джованни-а-Карбонара, и в ней объясняется, что такое Карбонара и Карбонето. Я думала, это название связано с добычей угля или карбонариями, а оказалось – ничего подобного. Раньше в каждом городе были свалки, которые назывались карбонарными ямами. В них свозили трупы животных, в них стекали воды с нечистотами. В Неаполе карбонарная яма с древних времен располагалась как раз там, где сегодня стоит церковь Сан-Джованни-а-Карбонара. Вергилий в свое время писал[6], что здесь, на пьяцца Карбонара, устраивали ioco de Carbonara – гладиаторские игры, которые проводились не ради morte de homini come de po è facto[7] (Лиле нравился староитальянский язык, и она с видимым удовольствием приводила цитаты на нем), а для того чтобы испытать li homini ali facti de l’arme[8]. Но игры скоро закончились. Там, куда раньше сбрасывали животных и отходы, стали проливать человеческую кровь. /…/ Потом от камней перешли к более серьезному оружию, и пьяцца Карбонара превратилась в площадку, где проходили смертоносные схватки. Нищие и богачи собирались поглазеть, как люди убивают друг друга из мести. Когда прекрасный молодой юноша падал, сраженный клинком, на эту наковальню смерти, побирушки, мещане, короли и королевы аплодировали так, что небо содрогалось. Вот что такое насилие – желание терзать, убивать, рвать на куски», – говорила Лила то ли с восхищением, то ли с ужасом, переходя с диалекта на литературный итальянский и сыпля учеными цитатами, которых неизвестно где нахваталась и с легкостью воспроизводила. «Вся наша планета, – заключила она, – это одна большая карбонарная яма». /…/У меня сложилось впечатление, что во всем этом кошмаре с отрубанием конечностей, выкалыванием глаз и отсечением голов ее больше всего привлекал и даже забавлял тот факт, что в дальнейшем следы этих жестокостей были прикрыты – в прямом смысле слова – церковью, воздвигнутой во имя Иоанна Крестителя, и монастырем ордена отшельников Святого Августина, обладавшим богатейшей библиотекой. «Ха-ха, – смеялась Лила, – снизу кровь, а сверху Бог, покой, молитвы и книги. Так из союза святого Иоанна и карбонарной ямы родилось название Сан-Джованни-а-Карбонара – улицы, по которой мы с тобой, Лену, ходили тысячи раз, там же рядом вокзал, квартал Форчелла и виа Трибунали».

Обычно мне было достаточно обрывка мысли, высказанной Лилой, чтобы мозг подхватил ее и развил. Сегодня я сознаю, что по-настоящему хорошо писала только тогда, когда она своими порой бессвязными замечаниями гасила мою неуверенность и давала мне понять, что я на правильном пути. Я облекла ее депрессивное ворчание в емкую и красивую форму. Написала о своем больном бедре и о матери. Сейчас, когда я добилась известности, мне не стыдно признать, что именно Лила подбрасывала мне самые интересные идеи и помогала находить связь между вещами, внешне никак не связанными. В годы нашего соседства – я жила этажом выше, она этажом ниже – подобное происходило довольно часто. Одного легкого толчка с ее стороны мне хватало, чтобы в пустом, казалось бы, мозгу вспыхнули яркие мысли. Я верила в ее прозорливость и не видела ничего дурного в том, чтобы использовать ее в своих целях. Зрелость, убеждала я себя, в том и заключается, чтобы признать необходимость таких толчков. Если раньше я скрывала от всех, в том числе от себя, природу своих озарений, то теперь гордилась ею и открыто об этом писала. Я – это я, и именно поэтому я вольна выделить внутри себя определенное пространство для Лилы, придав ему законченную форму. Она была на это не способна потому, что не хотела быть собой. Разумеется, на ее состоянии сказалась и трагедия с Тиной, и физическая слабость, и разброд в голове, но главной причиной того, что она называла «обрезкой», оставалось стойкое нежелание быть собой.

Я поспешила уйти и увести дочь. Разумеется, с Лилой он вел бы себя иначе: неловко ерзал и бормотал бы какуюнибудь невнятицу, а может, наоборот, попытался бы перед ней важничать, сам понимая, что выглядит глупо. Пока мы добирались до парковки (в тот раз мы приехали в Рим на машине), меня посетила любопытная мысль: Лила была единственной женщиной, ради которой Нино поставил под угрозу собственные амбициозные планы. История, начавшаяся на Искье и продолжавшаяся весь следующий год, не сулила ему ничего, кроме проблем, и означала для него, тогда блестящего студента университета, нечто вроде отступления от жизненной программы. Теперь я не сомневалась, что он закрутил роман с Надей только потому, что та была дочерью профессора Галиани и могла открыть ему доступ в более высокие круги общества. Его чувства никогда не шли вразрез с его интересами. Разве не по расчету он женился на Элеоноре? Да и я, бросившая ради него Пьетро, уже была относительно известной писательницей, сотрудничавшей с крупным издательством, и наша связь способствовала его карьере. Все его многочисленные женщины всегда ему помогали. Да, Нино любил женщин, но еще больше он любил использовать их в своих целях. Ему никогда не хватило бы сил и энергии воплотить в жизнь свои честолюбивые мечты, если бы не знакомства с нужными людьми, которые он начал завязывать еще в школе. Но при чем тут Лила с ее пятью классами образования? Она тогда была замужем за лавочником Стефано, и, узнай тот, что жена ему изменяет, убил бы обоих. Почему Нино поставил на карту свое будущее?