Beloved

Из двух равно тяжёлых для неё вещей — стоять на ногах, пока не упадет, или оставить своего последнего и, возможно, единственного сына — она выбрала тяжесть, которая дарила счастье Халле, и никогда не задавала ему того вопроса, который часто задавала себе: зачем? Зачем ей, шестидесятилетней рабыне, которая едва ковыляет, точно собака с подбитой лапой, нужна свобода? Но когда она ступила на свободную землю, то все никак не могла поверить, что Халле знал то, чего не понимала она: Халле, ни разу в жизни не глотнувший свободы, знал, что лучше этого нет ничего в мире.
       Что-то тут было такое… Но что? Что? — спрашивала она себя. Она никогда не знала, какова она собой, да это её и не интересовало. Но тут вдруг она как бы впервые увидела собственные руки и подумала с ошеломляющей ясностью: «Эти руки принадлежат мне. Это мои руки». Потом почувствовала, что кто-то постучался у неё в груди, и открыла для себя ещё одно: биение собственного сердца. Неужели всё это время оно там билось? Гулко стучало у неё в груди? И тогда она, чувствуя себя полной дурой, громко рассмеялась.

Но ещё приятней оказалось то, что называют себялюбием, — я об этом раньше и не подозревала. Да, это оказалось приятно и правильно. Я была такой большой, Поль Ди, и глубокой, и широкой, и когда я раскидывала руки, все мои дети могли там укрыться. Вот какой я была огромной. Похоже, я полюбила своих детей куда сильнее, когда добралась сюда. А может, там, в Кентукки, я просто не могла любить их так, как надо, потому что они были как бы не совсем мои. Но когда я добралась сюда, когда выпрыгнула на землю из повозки – не было в мире человека, которого я не смогла бы полюбить, если захочу. Понимаешь, о чем я?

Потому что если рассказывать дальше, то оба они могут оказаться на самом краю, упасть туда, откуда нет возврата. Хватит, остальное он оставит при себе, в той жестянке из-под табака, что хранит у себя в груди, там, где когда-то билось его красное сердце. Крышка жестянки заржавела и не открывалась. И пусть. Он и не станет открывать её, взламывать при этой милой храброй женщине, потому что, если она почувствует хотя бы слабый запах того, что там хранится, ему будет очень стыдно. А ей будет очень больно, когда она поймёт, что у него больше нет трепещущего красного сердца, красного, как гребень петуха Мистера, и в груди ничего не бьётся.

Когда Поль Ди со своей группой прочесывал поля брани, то прежде всего нужно было отделить раненых конфедератов от мертвых. Позаботиться о живых, как им говорили. Хорошенько позаботиться. Там работали и цветные, и белые; обмотав лица до самых глаз, они с фонарями пробирались по лугам и болотам, прислушиваясь в темноте к стонам и тихим окликам живых среди равнодушного молчания мертвецов. По большей части это были совсем молодые люди, иногда почти дети, и ему было немного стыдно, что он жалеет этих мальчиков, которые вполне могли быть сыновьями тюремщиков в Альфреде, штат Джорджия.

– Да, я знаю, что Бодуин спас Сэти от виселицы, когда она убила свою дочь. Черт побери, эта женщина просто спятила, решив убить его сейчас! Спятила.

– Да? А может, и мы с ней заодно?

И тут они рассмеялись. Сперва сухим шелестящим смехом, потом все громче и громче, пока Штамп не вытащил из кармана носовой платок и не принялся вытирать глаза, а Поль Ди вытирал выступившие от смеха слезы просто руками. По мере того как складывалась картина, которой ни тот, ни другой не видели, они уясняли всю серьезность и неожиданность случившегося, и это почему-то заставляло их трястись от нервного смеха.

– Видишь: как только к ее двери белый человек подходит, так она за топор хватается!

– Нет, сборщика налогов она пока не трогает.

– Хорошо еще, что здесь белые почту не разносят.

– Тогда у нас тут никто ни одного письма бы не получил!

– Кроме самого почтальона.

– Ну уж он-то получил бы так получил!

– До смерти бы запомнил!

Когда смех постепенно утих, оба с трудом перевели дыхание и покачали головой.

– И он по-прежнему собирается пускать Денвер к себе в дом на ночь? Ничего себе!

– Ну нет, Денвер ты не трожь! Оставь девочку в покое, Поль Ди. Денвер – это моя душа. Я этой девочкой горжусь! Она первой бросилась на мать и сбила ее с ног еще до того, как остальные поняли, что замышляет дьявол.

– Значит, можно сказать, она этому Бодуину жизнь спасла?

– Можно. Можно, конечно! – сказал Штамп, вдруг вспомнив тот свой прыжок и бешеное раскачивание материнской руки с зажатой в ней крохой, чью маленькую курчавую головку он спас тогда от удара, перехватив в нескольких дюймах от стены сарая. – Я горжусь ею! Она отлично со всем справляется. Отлично.

Поющие женщины сразу узнали Сэти и, на удивление самим себе, не испытали ни малейшего страха, увидев ту, что стояла с нею рядом. До чего же это дьявольское отродье умное, подумали они. И красивое. Предстает перед людьми в обличье беременной женщины, которая не скрывает своей наготы и чему-то улыбается под жарким полуденным солнцем. Черная, как грозовая туча, с блестящей от пота кожей, она стояла перед ними на длинных прямых ногах, выставив свой большой тугой живот. Множество искусно заплетенных косичек виноградными лозами обвивали ее голову и плечи. Господи! Улыбка ее была просто ослепительна.