Цитаты из книги Bend Sinister

Он никогда не увлекался поисками Истинной Субстанции, Единого, Абсолюта — алмаза, свисающего с рождественской ёлки Космоса. Конечный разум, сквозь тюремные прутья целых чисел вперяющийся в радужные переливы незримого, всегда казался ему отчасти смешным. И даже если Вещь постижима, чего ради он или, коли на то пошло, кто угодно другой должен желать, чтобы феномен утратил свои локоны, зеркало, маску и обратился в лысый ноумен.

Чужак, спокойно следящий с абстрактного брега за течением местных печалей.

Широкий пустынный бездумный карниз: глазурь на залежавшемся в лавке пирожном.

Продолговатая лужа вставлена в грубый асфальт; как фантастический след ноги, до краев наполненный ртутью; как оставленная лопатой лунка, сквозь которую видно небо внизу. Окруженная, я замечаю, распяленными щупальцами черной влаги, к которой прилипло несколько бурых хмурых умерших листьев. Затонувших, стоит сказать, еще до того, как лужа ссохлась до ее настоящих размеров.

Well, that was all. The various parts of my comparative paradise – the bedside lamp, the sleeping tablets, the glass of milk – looked with perfect submission into my eyes. I knew that the immortality I had conferred on the poor fellow was a slippery sophism, a play upon words. But the very last lap of his life has been happy and it had been proven to him that death was but a question of style.

The trouble with Krug, thought Krug, was that for long summer years and with enormous success he had delicately taken apart the systems of others ...

How many of us have begun building anew – or thought they were building anew! Then they surveyed their construction. And lo: Heraclitus the Weeping Willow was shimmering by the door and Parmenides the Smoke was coming out of the chimney and Pythagoras (already inside) was drawing the shadows of the window frames on the bright polished floor where the flies played.

To try to map our tomorrows with the help of data supplied by our yesterdays means ignoring the basic element of the future which is its complete nonexistence.

The streets were deserted as usually happens in the gaps of history, in the terrains vagues of time.

As he completed his yawn, he reflected that his body was much too big and healthy for him: had he been all shrivelled up and flaccid and pestered by petty diseases, he might have been more at peace with himself. Baron Munchausen's horse-decorpitation story.

Он был из тех людей, которых любишь не за какой-то блестящий талант (у этого отставного коммерсанта талантов и вовсе не было), но потому, что каждая проведенная с ним минута приходится ровно впору твоим жизненным меркам.

Он знал, что за вычетом двух людей в этом собрании — Хедрона да, может быть, Орлика, никто его в сущности не любит. Каждому или почти каждому из коллег он сказал когда-то что-то... что-то такое, чего никак не удается припомнить и трудно выразить в общих словах, — какой-то необдуманно умный и резкий пустяк, оставивший ссадину на чувствительной плоти.

Вы д'Абрикосова знаете, фильмового режиссера? Так вот, он, говорит, всегда чувствовал, что вы вдруг осознаете величие Государства и все такое. Говорит, это вроде la grâce[благодать (фр.)] в религии. Откровение. Очень, говорит, трудно объяснять эти вещи людям, не испытавшим этого внезапного ослепляющего удара истины. Я, со своей стороны, безмерно рад привилегии засвидетельствовать ваше прекрасное обращение.

Теперь встряхнем как следует телескопоидный калейдоскоп (ибо что такое ваш космос, как не прибор, содержащий кусочки цветного стекла, каковые благодаря расстановке зеркал предстают перед нами во множестве симметрических форм, — если его покрутить, заметьте: если его покрутить) и закинем эту дурацкую штуку подальше.

Теоретически не существует абсолютного доказательства того, что утреннее пробуждение (когда опять находишь себя оседлавшим свою особу) не является на самом деле полностью беспрецедентным событием, совершенно оригинальным рождением.

... побежала наверх, волоча за собою шаль со всеми ее созвездиями — с Кефеем и Кассиопеей в их вечном блаженстве, со слепящей слезою Капеллы, снежинкой Полярной на сером меху Медвежонка и с обморочными галактиками — этими зеркалами бесконечного пространства, qui m'effrayent, Blaise,[что страшат меня, Блез] как страшили они и тебя...

С наслаждением, присущим этому акту, он уступил теплому и нежному нажиму слез. Облегчение было недолгим, ибо едва он позволил им литься, они полились обильно и немилосердно, мешая дышать и видеть.