Скунскамера

Вторая книга Аствацатурова понравилась мне больше первой. Не знаю, было ли это так задумано, я всё подозреваю в нём слишком тонкого тролля, чтобы это оказалось просто сборником баек. Конечно, есть официальная версия толкования и "Людей в голом" и "Скунскамеры" (едва ли не как дилогии), дескать, мы рождаемся людьми в голом, этакими румяными табула раса, свободными от налёта цивилизованного мира, морали, всякой пыльной ерунды большого (или умеренного, какая разница?) города. А потом мы постепенно провариваемся в кипящем масле социальщины, и мы уже не мы, а продукт, полученный в результате обработки нас миром. Разные компоненты с которыми мы взаимодействовали — разный результат на выходе, но смысл один. Скунскамера мироздания, парад уродцев, ололо.

Не хочу так читать это произведение, хоть режьте. "Скунскамера" понравилась мне больше всего за атмосферу Петербурга глазами подчёркнуто рафинированного интеллигента в миллионном поколении. Обшарпанные подъезды, пивные ларёчки, подворотни, дождливо-алкогольная романтика и всё такое. И я не хочу думать, что эта самобытная атмосфера является каким-то там продуктом какой-то там искусственно созданной культурной ситуации. Хотя, конечно, является. Но если на таком заострять внимание, то жизнь вообще будет тщетна, пуста, колюча и неприятна. Сейчас же можно просто окунуться в чужое болотце ощущений, поплавать там, получить удовольствие... Философия и правда не может сосуществовать напару с удовольствием? К чёрту тогда такую правду и философию.

"Скунскамера" — обаятельный сборник баек и побасенок. Если в первой книге царствовал хаос, а большая часть историй была непродуманна и стихийна (читай — почти всегда не слишком интересна), то тут картина более цельная. И это хорошо. И вообще, чоужтам, Аствацатуров как персонаж в собственном произведении (чёрт его знает, какой он в реальности, по видеолекциям и интервьюхам особенно не поймёшь) — мой мужской идеал.

Аствацатурналии - (мн., ж.), комплекс культурно-немассовых мероприятий, направленных на прославление и продвижение т.н. петербургского интеллегентски-рефлексирующего образа жизни (в г. Санкт-Петербурге и пригородах), характеризующегося бесцельным шатанием по улицам, посещением заведений общепита, ностальгическими воспоминаниями о детстве и обучении в школе, содержании в детском саду, просветительской работой филологической специализации в высших учебных заведениях. Для А. симптоматично также изложение произошедших событий в форме небольших историй, баек, несмешных анекдотов и парадоксальных метких наблюдений, в которых иногда фигурируют полуфольклорные представители петербургской богемы, реже - мировой культуры.

Приведём примеры: Едем как-то с Ильёй Стоговым в его белом форде-эскорте 1989 года выпуска по Софийской, и он мне рассказывает, как в 1998 году нетрезвый клавишник Скутера на концерте в Юбилейном после каждой песни нагибался и блевал за кулисы. Тут я ставлю в сиди-проигрыватель диск с концертом Buena vista social club, играет песня Chan-Chan, и я говорю Стогову: Знаешь, Илья, не знаю, на каком языке они поют, но я понимаю, что они хотят сказать мне. * Выхожу как-то после концерта Металлики из СКК, а перед выходом стоит Илья Чёрт и ест сухарики "Емеля с сыром". Я ему говорю: Илья, ты тоже с концерта? А он удивлённо так выпучивает глаза: Какой концерт, у меня сегодня концерта нету. Стоим как-то с Джорджем Гуницким на южной границе Купчино, там где дома кончаются, и дальше уже только степь и перекати-поле, и я говорю ему: Джордж, а ведь это уже Сибирь! Еду как-то в автобусе, я рядом сидят два школьника 6-9 лет и цокают языками. Тут к ним подходит старушка и строго говорит: Петербургские школьники не должны цокать языком в автобусе! В университете был преподаватель по Безопасности жизнедеятельности, который на лекциях говорил: Есть много болезней и предрасположенностей, от которых люди полнеют, но самый действенный рецепт по-прежнему один - жрать надо меньше. Пошли как-то с Фёдором Двинятиным покупать пиво на площади Мужества. Я говорю продавщице: Дайте нам две бутылки Хвойнинского Элитного. Тут Двинятин внезапно высовывается вперёд и перебивает: Нет, не давайте ему Элитного, дайте нам две бутылки Хвойнинского Жигулёвского. Я говорю: Ты чего, Фёдор? Он отвечает, а ты на состав их посмотри и сравни. Читаю. Состав Элитного: солод, вода, хмель. Состав Жигулёвского: солод, вода, хмель, сахар. Воооот, говорит Двинятин, сам посуди, какое ж это пиво без сахара? * На днях встретил на Большой Конюшенной Аствацатурова. Он на меня так посмотрел, как будто знал, что я его Скунскамере единицу поставил

UPD. Самый главный эпизод забыл, филологический! Еду в автобусе в 10 утра, напротив присаживается молодая хрипло переговаривающаяся пара с банками, замаскированными газетой, но запах от них исходит вполне однозначный: классическая "Яга". Девушка долго и путано объясняет, что надо раздеться, потому что ехать до конечной, до университета, и будет жарко. Долго передавая друг другу банки, снимают куртки. Молодой человек начинает слушать плеер, девушка достаёт книжку. Слушать плеер спутнику она не даёт, постоянно перебивая его разговорами о том как они придут в универ и как там здорово. Вчитавшись в книжку она постоянно прерывает чтение, чтобы показать молодому человеку какое-нибудь слово: - Смотри, левиафан. Откуда это слово? Я понимаю, что оно значит. Оно значит исполин. Я понимаю его термин. Но откуда оно такое взялось?! Тут я не выдерживаю: - Левиафан это древнее библейское имя. А уменьшительное от него - Лев. Может слышали, Лев Толстой? Искра понимания в глазах и осторожные кивки. - Так вот, это его для краткости Львом величают, а на самом деле у него в паспорте значилось Левиафан Николаевич Толстой.

Книга понравилась, лёгкая, но не глупая, навевает хорошие воспоминая из далёкого советского прошлого.

Калейдоскоп воспоминаний, анекдотов, эпизодов из прошлой жизни автора заставляют и нас, читателей, побродить по лабиринтом своей памяти.

Нет ничего ценнее  милых иногда наивных крупиц воспоминаний, которые переносят тебя в детство и юношество. Здесь важно не само событие, а эмоции, флёр того времени.

Сюжета особо в книге нет. Всё самодвижется и вытекает одно из другого. Отдельно сказанные слова, взгляды, дома и улицы мгновенно навевают образ матери или отца, а может, преподавателя или закадычного друга, и ты отправляешься с мечтательным видом по нежным волнам ностальгии.  Этого уже никогда не будет, с этим ты уже не поговоришь...

Как сказал автор:

Фрагменты жизни укорачиваются, когда пытаешься их словить неуклюжим пинцетом и сунуть под микроскоп.

Ну, и не надо под микроскоп. Просто остановимся на мгновенье, просто прикоснёмся, просто ощутим наше былое, и опять рванём куда-то в необозримое будущее, на лету, впопыхах лицезрея  картинки ускользающего настоящего.