Часть картины

Елена Георгиевна (рявкает). Уважаемый, вы здесь вообще зачем?
Полицейский (оживляется). Следить же ж. Вот только два года назад мы брали на месте такую — знаете, как раз учительницу. Так ее в колонию-поселение на пять лет, представляете… Конечно, у всей комиссии потом головы полетели…
Елена Георгиевна (цедит). Максим Антонович…
Полицейский (понижает голос). У-у-у-у, знаете, Максим Антонович в таких случаях всегда говорит, что его и рядом не было. Вы думаете, кому-то надо в такое лезть? Им даже полезно, чтобы где-то нарушения выявили.
Елена Георгиевна. Зачем это?
Полицейский. Ну, как? Если совсем без нарушений, то подозрительно, так ведь быть не может. Шуметь начинают, возмущаться. Вот и хорошо, если показательно кого-то за руку схватить и наказать. Хотите, я щас метнусь, отпечатки на месте снимем? Мне и премию дадут…

В окне директорского кабинета мелькнул свет — наверняка от телефона. Во время собрания ей было жаль Елену Георгиевну, которая металась от одного родителя к другому, приговаривая бесконечное «нас же записывают». Сейчас она наверняка распустила тугую косу, которая стягивает в ней все живое, достала коньяк, который прячет на верхней полке шкафа за статуэткой пеликана и, спрятавшись от камер, пьет его из обычной чайной кружки у окна, не включая свет. Как и положено одинокому человеку, Софья развлекала себя сама, изобретая истории о знакомых людях, — в ее картине Елена Георгиевна была той самой не очень-то сильной женщиной, что плачет у окна.

С. Л. Тревогу надо было бить раньше, когда она принялась продавливать форму, я согласна. Но я не понимаю, почему дети сразу все не рассказали? Почему Оля взялась воевать в одиночку? Почему она не пожаловалась ни завучам, ни вам?
Миронова. Вы на что это намекаете?
С. Л. Потому что есть место, где собрать поддержку намного проще. Где не замолчать, не замять, не утаить. Вот туда они и идут со своими гранатами. Там выдергивают чеку. А что делаем мы? Смотрим на взрыв и ссоримся? И просто ждем, когда рванет в следующий раз?