Look Homeward, Angel

«Он был лишён философского взгляда на вещи. Он не мог отвлечённо, забавляясь, наблюдать смерть всех чувств, угасание желаний, нарастание физической немощи. Он жадно, сладострастно смаковал все сплетни о совращениях: его удовольствие отдавало алчными взглядами, жарким дыханием желания. Ему не была свойственна та мягкая ирония, с которой философский дух посмеивается над безумиями, ему уже более недоступными.
Гант не был способен смириться с неизбежным. В нём пылала самая жгучая из всех похотей — похоть памяти, неутолимый голод, пытающийся воскресить то, что умерло. Он достиг той поры жизни, когда человек жадно набрасывается на газеты, выискивая сообщения о смертях. И, узнав о смерти кого-либо из друзей или знакомых, он покачивал головой с лицемерной стариковской печалью и приговаривал: «Уходят они, один за другим. О господи! Следующим быть мне». Но он не верил тому, что говорил. Смерть всё ещё была для других, а не для него.»

«— Все лучшие люди города принадлежат церкви, — сказал он убеждённо. — И это очень здорово.
— Почему? — спросил Юджин с ленивым любопытством.
— А потому что, — сказал Джордж Грейвс, — так ты знакомишься со всеми людьми, которые чего-то стоят, чёрт их дери.
«Стоят того, чтобы их чёрт подрал!» — быстро подумал он. Забавная мысль.
— Это полезно в деловом отношении. Они тебя запоминают, начинают уважать. А без них, Джин, в этом городе ты ничего не достигнешь. Быть христианином, — добавил он благочестиво, — стоит того.
— Да, — серьезно согласился Юджин, — ты прав.»

«Когда он уехал, он был ещё ребёнком — ребёнком, который видел много горя и зла, но остался верным выдуманному идеалу. Под защитой крепостных стен великого-города его фантазии его язык научился язвить, губы — насмешливо улыбаться, но жёсткий скребок мира не оставил следов на его тайной жизни. Снова и снова он увязал в серой трясине реальных фактов. Его беспощадные глаза улавливали смысл любого жеста, переполненное ожесточённое сердце жгло его, как раскалённый железный брусок, но вся эта суровая мудрость таяла в жаре воображения. Когда он размышлял, он не был ребёнком, но он был ребёнком, когда мечтал, — и властвовали в нём ребёнок и мечтатель. Возможно, он принадлежал к более древней и простой человеческой расе — к мифотворцам.»

«— Да, — сказал Юджин устало, — пойдём! Теперь всё в порядке. Я слишком устал. Когда устаёшь, то становится всё равно, правда? Я слишком устал, чтобы испытывать боль. Мне теперь всё равно. Я слишком устал. Солдаты во Франции устают, и им всё равно. Если бы сейчас кто-нибудь навёл на меня винтовку, я бы не испугался. Я слишком устал. — Он начал растерянно смеяться, испытывая блаженное облегчение. — Мне наплевать на всё и на всех. Прежде я всего боялся, но теперь я устал, и мне нет дела ни до чего. Вот как я буду переносить всё, что угодно, — я буду уставать.»

«— Ну пошли, сейчас не время мечтать, — заикаясь, говорил он иронически. — Ранняя пташка сыта бывает. Пора уже на улицу.
И хотя упоминание о мечтах было лишь частью аксиоматической мозаики его речи, Юджин был ошарашен и смущён, почувствовав, что тайный мир, который он так боязливо оберегал, теперь разоблачён и сделан мишенью для насмешек. А Люк, страдая из-за своих школьных неудач, убеждал себя, что эти глубокие конвульсии духа, задумчивое отступление в тайный приют, укрытый за таинственной гипнотической властью, которой обладал над Юджином язык, были не просто разновидностью лени (сам он считал работой только то, что стонало под тяжестью или потело от напряжения в пустых словоизлияниях), но к тому же и «эгоистическим» отречением от семьи. Он твёрдо решил в одиночку занимать трон доброты и добродетели.»

«Читать он научился почти сразу — его могучая зрительная память мгновенно запечатлевала облик слов, но прошёл не один месяц, прежде чем он научился писать или хотя бы списывать слова. Время от времени на уроках в его ясном утреннем сознании всплывали обломки и взлохмаченная пена прежних фантазий и утраченного мира, и, хотя все другие объяснения учительницы он слушал внимательно, когда они начинали писать буквы, он укрывался в стенах своего былого, отгороженного от всех мира. Дети выводили корявые буковки под строчками прописи, но у него получалась только зубчатая линия кривых копейных наконечников, и он упоенно тянул и тянул её, не замечая и не понимая разницы.
«Я научился писать», — думал он.
Затем в один прекрасный день Макс Айзекс внезапно оторвался от прописи, заглянул в тетрадку Юджина и увидел зубчатую линию.
— Так не пишут, — сказал он.
И, стиснув карандаш в немытой бородавчатой лапке, Макс поперёк всей страницы скопировал пропись.
Эта линия жизни, эта прекрасная развёртывающаяся конструкция языка, которая возникала под карандашом его товарища, сразу разрубила в нём тот узел, который не удавалось развязать никаким объяснениям учительницы, и, схватив карандаш, он написал все нужные слова буквами более чёткими и красивыми, чем буквы Макса. А потом он с подавленным криком открыл следующую страницу и уверенно скопировал пропись на ней — а потом открыл следующую страницу, и ещё следующую. Они с Максом поглядели друг на друга с тем спокойным удивлением, с каким дети приемлют чудеса, и больше никогда не заговаривали об этом.
— Вот как пишут, — сказал Макс, но тайна осталась известной только им одним.»