Look Homeward, Angel

Незаметно для себя он узнал то, что поклонник изысканной чувственности узнает гораздо позже ценой утомительных трудов, — что самое большое наслаждение можно получить только при строгом подчинении условностям.

...глаза его были полны тенями огромных кораблей и городов

Осенью поздняя красная луна до самого утра низко плыла над горизонтом. Воздух был полон падающих листьев, по горам разносился торжественный гром гигантских деревьев, а в его сердце всё отчётливее звучали печальные призрачные шёпоты и необъятная храмовая музыка.

Огромные деревья творили печальную осеннюю музыку.

Весна легко окутывала землю, точно душистый газовый шарф; ночь была прохладной чашей сиреневой мглы, полной свежих запахов сада.

Его рот похож на нож, его улыбка – отблеск, пробегающий по лезвию ножа. Его лицо как лезвие, и как нож, и как отблеск света; тонкое, и яростное, и навеки прекрасно нахмуренное.

Он погребал себя в плоти тысяч литературных персонажей, проецируя своих любимых героев за пределы их книги в жизнь, развёртывая их знамёна в серой реальности.

Она любила говорить неторопливо и переходила к делу только после бесконечных блужданий по закоулкам памяти и по всей гамме обертонов, с эгоцентрическим наслаждением смакуя золотую процессию всего, что она когда-нибудь говорила, делала, чувствовала, думала, видела или отвечала.

Первый лихорадочный припадок, охвативший страну, теперь стал трансформироваться в машины войны - машины, чтобы молоть и печатать ненависть и ложь; машины, чтобы накачивать славу; машины, чтобы заковывать в цепи и сокрушать протест; машины, чтобы муштровать людей и превращать их в солдат.

Чёрт побери! – думал он. – Я старею. Почему здесь?