Цитаты из книги The Book Thief

Он бы заплакал, обернулся и улыбнулся — если бы только увидел книжную воришку на четвереньках рядом со своим уничтоженным телом.

Когда остальное семейство вытолкало его, в нем, как непристойная мысль, пробилось облегчение.

Фрау Диллер улыбнулась. Зубы пихались у неё во рту локтями, им не хватало места, и от её неожиданной доброты Руди и Лизель тоже улыбнулись. Но ненадолго.

Человек поехал по делу в Амстердам и на улице ежился от холода снег. Лизель это пришлось по душе — что снег ежится. — Точно, он именно что ежится, когда сыпется.

— Ладно, я, значит, буду мама номер два. — Роза оглянулась на мужа. — И этого, там. — Казалось, она собирает слова в кулак, комкает их и швыряет через стол. — Этого свинуха, грязного борова — будешь звать его Папой. Поняла? — Да, — легко согласилась Лизель. В этом доме любили быстрые ответы.

И хорошо, что ты уходишь на войну. Иначе я бы сама тебя убила, не сомневайся.

Что говорит наш фюрер? - И сам ответил на свою риторику: - Мы должны взять то, что принадлежит нам по праву!

Он еврей, и если ему где-то предназначено существовать, то лишь в подвале или ему подобном тайнике выживания.

Все было готово для великолепного 20 апреля. Это будет день сожжений и радостных воплей.

Иногда я прихожу раньше времени. Я тороплюсь, а иные люди цепляются за жизнь дольше, чем ожидается.

Лизель поднялась и тоже вытянула руку. В полном унынии она повторила: – Хайль Гитлер! Вот это была сцена – одиннадцатилетняя девочка на ступенях церкви старается не расплакаться, салютуя фюреру, а голоса за Папиным плечом рубят и колотят тёмную гору.

У него было то, что он называл скудным пайком инструментов: Закрашенная книга. Горсть карандашей. Голова мыслей. И, как простой ребус, он собирал все это вместе.

Лизель понимала, что в нем, а потом и в ней самой жажду преступления питали, скорее всего, те вязкие дни в Гитлерюгенде.

На руках я выносил только детей.

-Эй, Руди. - Она потянула мальчика за рукав. -Удачи!

Ганс-младший работал в центре Мюнхена, а Труди подрабатывала домработницей и  няней. Вскоре они оба окажутся на  войне. Одна будет лить пули. Другой – ими стрелять.

Я хотел объяснить, что постоянно переоцениваю и недооцениваю род человеческий - и редко просто оцениваю.

Я хотел спросить ее, как одно и то же может быть таким гнусным и таким великолепным, а слова об этом - такими убийственными и блистательными.

Ничего этого, однако, я не выпустил из уст.

"Война явно размыла границы между логикой и суеверием."