My Dark Vanessa

Я хотела иметь все это — парня и лучшую подругу, иметь человека, который любил бы меня так сильно, что никто не мог бы между нами втереться. Это была пульсирующая, чудовищная, непреодолимая нужда.

Кажется, сейчас самое время заключить ее в объятия, начать относиться к ней, как к сестре. Может, это бы и произошло, если бы наши истории были больше похожи, если бы я была добрее, — хотя мне кажется абсурдным ожидать, что две женщины полюбят друг друга только потому, что их лапал один и тот же мужчина.

Я думала только о том, что через месяц мне исполнится двадцать три, а однажды — тридцать три, сорок три. Представить себя в этом возрасте было так же невозможно, как мертвой.

— Он сказал, что вы прижали его к стене.
— Как вы себе это представляете? Этот человек — настоящая громадина.

Стрейн настолько меня развратил, что я принимаю невинный фаворитизм за сексуальный интерес.

Странно было, что во всем этом порочном романе ему больше всего понравилась эта целомудренная строка — не описания упругого стройного тела Лолиты, не попытки Гумберта оправдаться, а неожиданно милый образ сорняка со двора.

— Мне никогда не понять, как ты живешь в таких условиях, — сказал он.
— Мне так нравится, — сказала я, обеими руками сваливая с кровати одежду. Это была не совсем правда, но я не хотела выслушивать нотации о том, что беспорядок в помещении отражает беспорядок в мыслях.

— Ну же, хоть притворись, что ты счастлива, — сказал он.
Я открыла рот, показала зубы и в итоге выглядела, как оскалившийся зверь.

Он уверял меня, что все будет нормально, но, возможно, слово «нормально» имело для нас разное значение.

Если они просили прислать мою фотографию, я отправляла фото Кирстен Данст из «Девственниц-самоубийц», и ни один из них не поймал меня на обмане. Это навело меня на мысль, что либо эти мужчины глупы, либо им все равно, что я лгунья.

«Ты сойдешь за восемнадцатилетнюю».
Он не понимал, как все устроено, до него не доходило, что я не хочу пытаться сойти за восемнадцатилетнюю и не испытываю никакого желания ходить с ним в кино, как будто с ровесником.

Как только разговор принимал неприятное мне направление, я разыгрывала дурочку. Делать это приходилось так часто, что Крейг и правда меня такой считал.

Вопросы сводились только к тому, спала ли я с ним, как все началось, как все закончилось, но никто ни разу не спросил, любила ли я его.

Ее взгляд скользил по строкам. — «Продолжительная сексуальная связь». Разве такое могло остаться незамеченным?
Я не понимала, о чем она. В том-то и была проблема, что люди заметили. Поэтому папа Дженни и написал письмо — люди заметили.

Спрятавшись в углу лобби, одеревенелая и пустоголовая, я смотрю в никуда. Проходящий мимо владелец отеля отмечает, что у меня профессиональный вид. Ему нравится моя поза, нравится, что мои глаза не выражают ничего, кроме пустого умиротворения.

Существовали вещи, в которые ему необходимо было верить, чтобы жить в ладах со своей совестью, и с моей стороны было бы жестоко назвать их ложью.

Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Он, как Гумберт Гумберт, приписывал определенному возрасту мифическое значение.

— Сейчас, — сказал он, — в пятнадцать лет, ты, скорее всего, кажешься себе старше, чем будешь казаться в восемнадцать или двадцать. — Он, смеясь, сел передо мной на корточки, стиснул мои ладони. — Боже, только представь себя в двадцать.

По его словам, пятнадцать лет — странный возраст, настоящий парадокс. Он говорил, что человек никогда не ведет себя так смело, как в расцвете юности, из-за того, как в этом возрасте работает мозг. В подростках податливость сочетается с самонадеянностью.

— Я не расстроена.
— Я же вижу, что расстроена.
Я нахмурилась. Похоже было на какую-то уловку; это он был расстроен, а не я.