Elantris

Только одно удерживало его от полнейшего отчаяния – сознание, что, к чему бы ни привели его поступки, что бы он ни совершил в будущем, он всегда сможет честно сказать, что следовал зову сердца. После смерти Хратен предстанет перед Джаддетом с высоко поднятой головой.
Не успела последняя мысль промелькнуть в голове джьерна, как он почувствовал в груди укол боли. С хриплым вздохом он засунул руку под плащ и удивленно осмотрел пальцы: их окрасила кровь. Ноги ослабели. Хратена шатнуло, и он ухватился за стену дома, вызвав у Сарин испуганный вскрик. Джьерн недоуменно оглядывал толпу, и тут его взгляд выхватил убийцу. Он знал этого человека – его звали Фьен, верховный артет кайской часовни, которого Хратен отослал во Фьерден в день приезда. С того времени прошло два месяца. Как Фьен ухитрился найти его сегодня? Как? Невероятно.
Фьен улыбнулся и исчез в толпе.
Зрение затягивала темнота, и Хратен позабыл все вопросы. Его мысли заполняло взволнованное лицо склонившейся над ним Сарин. Она стала причиной его падения, из-за нее он отверг лживые утверждения, которым верил всю жизнь.
Сарин никогда не узнает, что он полюбил ее.
«Прощай, принцесса, – подумал джьерн. – Пусть Джаддет милостиво примет мою душу. Я всегда поступал так, как считал правильным».

— Ты так и не ответил на мой вопрос, – прошептала девушка. – Почему ты пошел против своей веры?
Хратен какое-то время шагал молча.
— Не знаю. Я следовал путями Дерети с детства: меня всегда привлекали ее порядок и смысл, поэтому я и поступил в монастырь. Я… я считал, что искренне верую, но, как оказалось, я верю не в Шу-Дерет. Я пока не знаю во что.
— Шу-Корат?
Хратен покачал головой:
— Слишком просто. Вера – это не Корати, или Дерети, или любая другая религия. Я все еще верю в учение Дерети; у меня разногласия с вирном, а не с богом.

— Попробуем договориться о проезде на одном из купеческих судов, – вполголоса говорил жрец. – Как только армада выйдет в море, они поспешат покинуть Теод. В Хровелле можно найти места, где дереиты не появляются месяцами; мы спрячемся там.
— Ты говоришь, как будто точно знаешь, что Теод падет, – прошептала в ответ Сарин. – Можешь уезжать, но я не покину родину.
— Если тебе дорога безопасность твоего королевства, то придется, – отрезал джьерн. – Я знаю Дилафа – он не успокоится, пока не отомстит. Если ты останешься в Теоде, он также останется здесь. Но если мы уплывем, есть шанс, что он последует за нами.
Сарин заскрипела зубами. Слова жреца имели смысл, но, возможно, он преувеличивал, чтобы заставить ее следовать за ним. С другой стороны, зачем ему добиваться общества принцессы? Они враждовали с момента встречи.

Вокруг него завязалась битва, Галладон с Каратой отвлекали солдат на себя. У принца вырвался животный всхлип отчаяния; он продолжал ползти, таща за собой прут. Ботинок тяжело опустился на землю в нескольких дюймах от его руки, чуть не сломав пальцы, но, несмотря ни на что, Раоден продолжал двигаться.
Он поднял голову, когда приблизился к цели, и успел увидеть, как фьерденец одним взмахом отделил голову Караты от тела. Галладон медленно валился набок с двумя мечами в животе; солдат указал на Раодена.
Принц сжал зубы и завершил линию.
Массивное тело дьюла с глухим шумом рухнуло на землю. Голова Караты ударилась о дорогу, ведущую к южным воротам Элантриса. Солдат сделал шаг вперед.
Из земли ударил ослепительный свет.
Он поднимался из грязи серебристой рекой, растекаясь в воздухе вдоль начерченной Раоденом линии. Сияние поглотило принца, но оно было не простым светом. Ввысь рвалась незамутненная белизна, чистая сила под названием Дор. Она омыла принца, покрыв его текучим теплом.
И впервые за последние два месяца боль отступила.
Свет бежал вдоль начерченной Раоденом линии, которая брала начало от дороги. Поднимающееся из земли свечение двинулось по дороге на юг, окружив полностью город, лежащий в руинах и почти забытый за десять лет после реода. Но и тут оно не остановилось. Свет метнулся к северу по короткой дороге; он все разрастался и теперь омыл также и стены великого города. От Элантриса он двинулся к Каи и двум другим разрушенным Внешним городам. Вскоре сияние охватило все пять городов, превратив их в пять блистательных колонн энергии.
Комплекс городов представлял собой огромный эйон, фокус элантрийской силы. Требовалось добавить линию Разлома, и символ ожил снова.
Квадрат с четырьмя кругами по углам: эйон Рао. Дух Элантриса.
Раоден стоял в потоке света, и выпущенная на свободу мощь развевала на нем одежду. Он чувствовал, как возвращаются силы, далеким воспоминанием исчезает боль, а раны затягиваются. Он и без зеркала знал, что на его голове растут мягкие белые волосы, что кожа сменила болезненный серый оттенок на неяркое серебристое сияние.
В эти мгновения он испытал самое радостное ощущение за последнее время: подобно мерному набату, снова забилось сердце. Шаод завершил превращение.
Со вздохом сожаления Раоден вышел из света, вступив в мир преобразившимся. Потрясенный Галладон поднимался с земли; его кожа отливала темным серебром.
С ужасом на лице солдаты пятились прочь. Некоторые осеняли себя охранными знаками, взывая к своему богу.
— Даю вам один час. – Раоден вытянул сияющий указательный палец по направлению к докам на севере. – Уходите.

Раоден скорее по привычке, чем по необходимости, ловя ртом воздух, вынырнул на поверхность. Галладон и Карата испуганно отскочили от воды. Принц ощущал, как по лицу стекает прохладная голубая жидкость – не вода, а что-то другое. Что-то более густое. Он не обратил на нее внимания, а постарался поскорее выбраться из озера.
— Сюл! – удивленно воскликнул Галладон.
Раоден покачал головой, не зная, что сказать. Друзья ожидали, что он растворится в озере; они не знали, что вода не заберет элантрийца, пока тот сам не попросит.
— Пошли, – хрипло выдавил он, поднимаясь.

Дилаф упал, и Хратен выхватил из ножен свой меч.
— Выводи корабли, Эвентио! – прокричал он. – Фьерденская армия плывет сюда не для того, чтобы подписать договор о сдаче, они перебьют весь Теод. Поторопись, если хочешь уберечь свой народ!
— Раг Доми! – выругался король и начал выкрикивать приказы генералам. Но тут же остановился. – Моя дочь…
— Я помогу девчонке! – рявкнул джьерн. – А ты спасай королевство, дурак!
Хотя дахорцы отличались небывалой быстротой, от потрясения они оправлялись так же, как и нормальные люди. Их смятение подарило Хратену жизненно важные секунды: он перехватил поудобнее меч, толкнул Сарин в узкий переулок и встал наготове в проходе.

Дилаф приставил кинжал к шее принцессы, и глаза Эвентио в ужасе распахнулись.
Хратен не мог оторвать взгляда от узкой полоски крови, где кинжал впился в кожу Сарин. Он думал о Фьердене. Думал о выполненных заданиях, о людских душах, которые спас. Он думал о мальчике, рвущемся проявить силу своей веры и стать монахом. Обрести единство.
— Нет! – вырвался крик изо рта Хратена.
Развернувшись, он с размаха ударил Дилафа по лицу.
Тот на мгновение споткнулся и в удивлении опустил кинжал. Но монах тут же оправился и с криком ярости вонзил лезвие в грудь джьерна.
Кинжал скользнул по доспеху, не оставив на закаленной стали и царапины. Дилаф потрясенно уставился на нагрудную пластину:
— Но ведь доспех парадный…
— Тебе давно следовало понять, Дилаф… – Хратен снова ударил его по лицу затянутым в доспех локтем. Укрепленные кости дахорца смягчили удар кулака, но хрустнули под напором стали. – Я ничего не делаю напоказ.

— Я часто думал, что лучше бы они дали ей умереть.
Хратен поднял голову. Голос Дилафа звучал тихо и размеренно, как будто тот разговаривал сам с собой. Тем не менее монах не спускал с него глаз.
— О чем ты? – нерешительно спросил Хратен.
— Если бы они только дали ей умереть… – Дилаф замолчал.
Он сидел на краю крыши, наблюдая за собирающимися в заливе кораблями, и его лицо окутала грустная задумчивость. Настроение артета всегда скакало из одной крайности в другую; никто не мог гореть долгие годы так рьяно и не нанести вреда своему разуму. Еще пара лет, и Дилаф окончательно лишится рассудка.
— Уже тогда мне было пятьдесят, – продолжал монах. – Я прожил на свете семьдесят лет, а до сих пор выгляжу не старше двадцати. Она считала меня самым красивым мужчиной в мире, хотя мне пришлось изуродовать себя, чтобы походить на арелонца.
Хратен хранил молчание. Он слышал рассказы о заклинаниях, при помощи которых дахорские монахи умели менять облик человека. Без сомнений, изменения проходили в страшных мучениях.
— Когда она заболела, я отвел ее в Элантрис, – бормотал Дилаф, прижав колени к груди. – Я знал, что совершаю богохульство, что обращаюсь к язычникам, но даже сорок лет в Дахоре не удержали меня, если существовала надежда, что элантрийцы сумеют ей помочь. Все говорили, что в Элантрисе, в отличие от Дахора, умеют лечить. И я отвел ее.
Монах больше не смотрел на Хратена, его взгляд заволокла дымка воспоминаний.
— Они заколдовали ее, – прошептал он. – Лекарь сказал, что ошибся в заклинании, но я знаю правду. Они узнали меня, и их обуяла ненависть. Иначе зачем им проклинать Селу? Ее кожа потемнела, волосы выпали, и она медленно умирала. По ночам она кричала, говорила, что боль поедает ее изнутри; в конце концов она бросилась с городской стены.
В голосе Дилафа звенела восторженная любовь к живущей в воспоминаниях женщине, приглушенная грустью.
— Я нашел ее у стены, все еще живую, несмотря на падение. И я сжег ее. Она так и не перестала кричать; я все еще слышу ее. Она будет кричать, пока я не сотру Элантрис с лица земли.