Nocny film

Фогуотт оказался стайкой белых домишек, что цеплялись за серый холм, точно редкие зубы за дряхлые десны.

Автобус рыгнул, покатил дальше, и Шерон обернулась смутной тенью

рядом два совершеннейших незнакомца, за спиной у нас всевозможные истории, впереди ждет неизвестно что, но пока три тоненькие ниточки наших жизней бежали параллельно

– Что интересно, – продолжала Пул, – когда пациенты привыкают, их сложнее выгнать, чем оставить. «Брайарвуд» – убежище. Это настоящая жизнь жестока.

В тарелке перед ней, точно плавучий дом по Миссисипи, дрейфовал в луже сиропа недоеденный гренок.

Ребенок не замолкал, но поодаль от дома ветер смягчал плач, размывал его, укутывал в складки холодной ночной дрожи.

– Ты идиот.
– Внезапно. Это я-то идиот?
– Не внезапно. Ты уже некоторое время идиот.

Я, если вы не заметили, старая циничная сволочь. Я ни во что не верю. Религия? Это для людей, которым подавай вечную страховку. Смерть? Одно большое ничто. Любовь? Выброс дофамина в мозг, и когда запас израсходован, остаётся одно презрение.

Итак, здесь я и умру. Сброшу с себя свою маленькую жизнь.

Да я и не носил ее толком. Жизнь была мне костюмом, я надевал ее по особым случаям. В основном она висела в глубинах гардероба, и я про нее не вспоминал. А ведь нам полагается умирать, когда уже расползаются стежки, когда локти и коленки измазаны травой и грязью, пуговицы оборваны, накладные плечи перекосило, потому что тебя вечно кто-нибудь обнимал и ткань поблекла под ливнями и обжигающим солнцем.

Одна ночь меняет всю твою жизнь, а начинается как все ночи.

Скажем, соседка нашла его фильм в коробке на чердаке и больше не заходила в темные комнаты одна. Или чей-то парень похвастался, что в интернете отыскал пиратские «Ночами все птицы черны», посмотрел и теперь не желает об этом говорить, словно это было чудовищное испытание, которое он едва пережил.

Какая жалость. Должно быть, Люсиль конфисковала мой эвиан. Вечно пеняет мне за то, что много пью воды. Гонит на собрания, к анонимным водохлебам, или как там этих гадов зовут. Придется довольствоваться… м-м… бурбоном, дитя мое. Неси мне мой «Хэвен-Хилл». И поторапливайся

Можно кокнуть жену, а через пару часиков звякнуть Блюменстайну, и шелковистый голос, мягче шарфика от «Эрме», заверит тебя, что все будет хорошо. А затем проинструктирует, словно ты просто-напросто паспорт потерял.

Вскоре мы въехали в Монток, даже в кромешной тьме походивший на эвакуированную ярмарку.

Я не знал, каков будет финал, что обрету я, когда все закончится, – взгляну ли на руины и узрю в его истории зло и падение или в его поступках, в его попытках спасти дочь, в его ненасытной жажде гнуть жизнь до последнего предела, рискуя ее сломать, увижу себя.

Я прикидывал всевозможные сценарии спасения – ворваться в дверь, пнуть с дороги девять кошек, енота и подшивки «Виллидж войс» за сорок лет, промчаться мимо торчков, целующихся на кушетке, и психоделического плаката с Золотыми Воротами в преддверии «лета любви», наверх в комнату Норы: добро пожаловать, крысы, у нас тут воняет старой посудной губкой. Нора сидит на краю футона, вскакивает, бросается мне на шею.

Чудаков среди британской аристократии – тринадцать на дюжину.

Стэнни мне доверял. Делился. Знал, что я пойму эту боль. Моя утрата выпотрошила меня. Я осталась пустой оболочкой. Когда так любишь и теряешь, исцеление невозможно.

Туда, где поют русалки... Вся семья вечно добивалась, вечно искала русалок – самой ослепительной и коварной грани жизни. Где опасности, и красота, и свет. Одно сплошное сейчас. Сандра говорила, лишь так и можно жить...

-Ты идиот.
-Внезапно. Это я-то идиот?
-Не внезапно. Ты уже некоторое время идиот.