Nocny film

Когда такси отъезжало, на свету показалась левая рука мужика.У него не хватало трех пальцев.

– Уж не знаю, что ее подвигло, – прошептала Клео, словно прочтя мои мысли, и вновь пригляделась к темному клейстеру на лезвии ножа, – но ясно одно.
– Что? – Во рту у меня вдруг пересохло.
– На вас навели порчу.

– Мне повезло, – прибавила Нора. – Обычно у всех только одни мама с папой. А у меня была толпа.
– Тебе очень повезло.

Зубки у нее были мелкие и в табачных пятнах, налезали друг на друга, а в глубине блестело немало золотых коронок.

То одно ей подавай, то другое, прям королева английская. Свет ей в ванной почини, потому как слишком, видишь ли, темно, холодный кран, горячий кран. У нас тут что – «Марриотт»?

Над этим семейством висит некая черная туча, тут я с тобой не спорю. Но что сокрыто в туче и густа ли она – просто смог, или пятибалльный ураган, или черная дыра без единого проблеска света, – этого я не скажу.

Поблекшие ирисы на обоях, потолок прогибается, как диванное дно, – в квартире Бекмана неотступно чудилось, что из-под половиц вот-вот проступит вода. Я в жизни не бывал в настолько отдраенной квартире (Бекмановы домработницы всегда вооружены шваброй и ведром, банками лизола, салфетками с клороксом), так отчетливо смахивающей на болото в глуши Эверглейдс.

Черная стрижка сидела у нее на голове, как колпачок на авторучке.

я провел немало вечеров в кротовьей норе, заменявшей Бекману квартиру, слушая его лекции в обществе стаи кошек и толпы студентов, которые впитывали каждое его слово, точно котята, лакающие сметану.

ходила она быстро и кривобоко, то ли из-за сколиоза, то ли из-за неподъемной сумки.

дождь колол лицо, кривым тоннелем нависали отяжелевшие ветви

Ночь была неестественно тиха, мертва. И туман этот над водой – растекся, заполз меж деревьев, пожрал дорожку, как болезнь, метастазы, выхлоп здешнего воздуха.

промокшие черные волосы чернилами обливают плечи

Всякий раз на этих благотворительных вечерах, осколках потерянного брака, я не понимаю, зачем снова и снова прихожу.

Зашагал к Пятой авеню, вдыхая октябрьскую сырость. Кликнул такси, забрался внутрь.

– Я и не знал, что вы еще в городе.
Вот на это я отвечать не умею. А они что думали? Что меня сошлют на Святую Елену, как Наполеона после Ватерлоо?

Городские бары обросли молчаливыми краснорожими толстяками, точно волдырями.

Ноты рябили, на миг смягчались, яростно всплескивали пулеметным огнем.

очищать интернет от Кордовы – все равно что морить насекомых на Амазонке