Nocny film

«Но ливень вот-вот, и с ним боль придет, и мне от них не спастись. Я порой устаю, но  знаю, что мне остается одно. Идти дальше».

Знаете, просыпаешься внезапно, в комнате эхо, и понятия не имеешь, какие слова сейчас кричал?

Пусть на разведку идут они – скромные рядовые, которые ищут мины до приезда генерала.

Предательство не глупость. От него империи рушатся.

Из ненависти прорастает желание жить дальше.

Хоть на край света беги, тот, от кого бежишь, следует за тобой неумолимо, как звезды.

Александра не пользовалась социальными сетями, а в нашу эпоху это означает, что ее не существовало.

Самовластный. Смертоносный. Совершенный.

Голос, что целыми днями нежится в ванне.

Какова разница между тем, что идет за тобой по следу, и тем, что тебя ведет

Как устоять пред человеком, который понимает и ценит тебя до последней капли?

В "Гребне" ты жил как в подполье, сражаясь в сопротивлении, работая на последнего подлинного бунтаря. И ты узнавал, сколь далеко способен зайти, —в любви и страхе, в борьбе и сексе, в эйфории. Сбросить все, чему тебя научило общество, все создать заново. Начать жить с нуля. Вы вообще представляете, как это опьяняет? А потом возвращаешься в мир и понимаешь, что мир спит, валяется в коме и сам о том даже не догадывается.

Она рассмеялась — ясный изысканный звон, точно ложечка постучала по хрустальному бокалу, призывая послушать тост крупного сановника.

Чудаков среди британской аристократии - тринадцать на дюжину. Они женятся на кузинах. У них там сплошные инцесты.

Как-то утром сижу хлопья ем. Подкатывает такой бурый фургон. Если б Смерть на тачке разъезжала, она бы вот эту себе купила. Окон нет, только два маленьких в задней двери, и вот сразу видно, что там какого-то невинного ребенка похитили и типа обезглавили. Раз-два – и я уже в фургоне с медбратом. – Он тряхнул головой. – Если этот чувак – медбрат с дипломом, я тогда, сука, в конгрессе заседаю.

Затем голос Паука ослаб, а разум опустел, как грязная школьная доска в потёках полустёртых мыслей.

Нарочитая усмешка — будто в горло просыпалась галька.

Он нагнулся, подобрал купюру и принялся сортировать красные салфетки, помеченные одиноким чёрным «О» — если приглядеться, не буквой, а открытым ртом — кричащим ртом.

У неё была обескураживающая манера двигаться — она каменела, как ящерица, будто знала, что её замаскируют тусклый свет и потрескавшиеся стены, и потом вне​запно улепётывала.

— Никакие мы не копы, — сказал Хоппер и из заднего карма​на достал бумажник; едва бумажник открылся, черные тёткины глазки метнулись к нему, точно мухи к какашке.