Nocny film

Как это погано, что, если человек по  правде тебя понимает, надолго его не  удержишь. А от тех, кто не понимает вообще, поди отделайся.

... дорослі,звичайно,великі, але їхні знання- зокрема про себе самих- мізерні.

Торнадо сносит дом и  владелец гибнет. Трагедия. Но если выясняется, что владелец – серийный убийца, трагедия оборачивается чудом.

Бог - це нудний родич, про якого не згадують - не пишуть, не телефонують, - аж поки не знадобиться серйозна послуга.

- при свете дня ещё квасишь?

- а то. 

- рад, что ты не растерял лучших своих качеств. 

- О чем вы жалеете?

• О том, что мы способны уничтожить тех, кого любим.

Села, подогнув под себя ногу, задрала другую коленку, обвила ее руками и застыла, вся извернувшись, – то ли очень радикальная асана, то ли скрюченное дохлое насекомое на подоконнике.

Моя прежняя жизнь, верная старая дворняжка, вновь меня приняла.

Она отвела глаза, вперилась в пустоту, и лицо у нее было, как у дальнобойщика, что наблюдает, как перед ним бесконечно петляет одинокая дорога.

У меня всегда наступал легкий облом в финале расследования, когда озираешься и видишь, что не осталось больше затененных углов – нечего копать.

Они – как два дракона, а мы все – птички лазурные, прятались по шкафам и под лестницами, надеясь только не сгинуть под перекрестным огнем.

Мне внезапно привиделся тот пьяный репортер из Южной Африки, который предостерегал, что порой сюжеты заразны, что они как ленточные черви. «Ленточный червь, пожирает собственный хвост. Убивать бесполезно. У него нет конца. Обернется вокруг сердца, выжмет всю кровь».

Якобы умершее благоговение закралось в ее голос – голос, что обычно тусклой кучкой валялся в пыли, – и он взлетел на крыльях восторга, расцвел красными лентами, в воздухе описал восьмерку.

Простыня тоже обжигала – вылезла из-под матраса и сбилась в районе поясницы, словно меня душило плотоядное растение.

Проснулся назавтра перед закатом – тени исполосовали потолок, и в умирающем свете улица зарделась с утонченностью воспоминания.

почти все мелкие островки, веснушками рассыпанные вокруг по синему морю, скрылись за серебристыми облаками.

Он прорисовывался, как женщина, что выступает из-за занавеса, неторопливо и расчетливо: темно-зеленые покатые холмы, мазки белой дымки вдоль берега, тусклые огни, мигающие сквозь зелень, телефонные столбы с путаницей проводов, убогонький пляж.

И эта ее правда уничтожила все, одним ударом срубила волшебные сумрачные джунгли, куда я забрел по следу Сандры, и теперь я стоял посреди плоской пустыни, залитой светом, но совершенно голой.

Объяснения эти – как две стороны одной монеты; от моего выбора – аверс или реверс – зависит, что я за человек. Некогда я, едва ли усомнившись, выбрал бы то, во что поверит большинство, – логику, рацио, конкретику. Но теперь – к немалому своему смятению, будто я вдруг очнулся и сам себя не узнавал, – неодолимо склонялся на другую, невозможную, алогичную, безумную сторону.