Bracia Karamazow

..свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не сумеют они разделиться между собою! Убедятся тоже, что не могут быть никогда и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики. Ты обещал им хлеб небесный, но, повторяю опять, может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагородного людского племени с земным? И если за тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль Тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих Тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных? Нет, нам дороги и слабые. Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то станут и послушными. Они будут дивиться на нас и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господствовать - так ужасно им станет под конец быть свободными. Но мы скажем, что послушны Тебе и господствуем во имя Твое. Мы их обманем опять, ибо Тебя мы уже не пустим к себе...

"Я был при том, когда умершее на кресте Слово восходило в небо, неся на персях своих душу распятого одесную разбойника, я слышал радостные взвизги херувимов, поющих и вопиющих: <Осанна>, и громовой вопль восторга серафимов, от которого потряслось небо и все мироздание. МИ вот, клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть к хору и крикнуть со всеми: <Осанна!> Уже слетало, уже рвалось из груди ... я ведь, ты знаешь, очень чувствителен и художественно восприимчив. Но здравый смисл - о, самое несчастное свойство моей природы - удержал меня и тут в должных границах, и я пропустил мгновение! Ибо что же, - подумал я в ту же минуту, - что же бы вышло после моей-то <осанны>? Тотчас бы все угасло на свете и не стало бы случатся никаких происшествий. И вот единственно по долгу службы и по социальному моему положению я принужден был задавить в себе хороший момент и остаться при пакостях. Честь добра кто-то берет всю себе, а мне оставлены в удел только пакости. Но я не завидую чести жить на шаромыжку, я не честолюбив. Почему изо всех существ в мире только я лишь один обречен на проклятия ото всех порядочных людей и даже на пинки сапогами, ибо, воплощаясь, должен принимать иной раз и такие последствия? Я ведь знаю, тут есть секрет, но секрет мне ни за что не хотят открыть, потому что я, пожалуй, тогда, догадавшись в чем дело, рявкну <осанну>, и тотчас исчезнет необходимый минус и начнется во всем мире благоразумие, а с ним, разумеется, и конец всему, даже газетам и журналам, потому что кто ж на них тогда будет подписываться. Я ведь знаю, в конце концов я помирюсь, дойду я и мой квадриллион и узнаю секрет. Но пока это произойдет, будирую и скрепя сердце исполняю мое назначение: губить тысячи, чтобы спасся один. Сколько, например, надо было погубить душ и опозорить честных репутаций, чтобы получить одного только праведного Иова, на котором меня так зло поддели во время оно! Нет, пока не открыт секрет, для меня существуют две правди: одна тамошняя, ихняя, мне пока совсем неизвестная, а другая моя. И еще неизвестно которая будет почище..."

" Каким-то там довременным назначением, которого я никогда разобрать не мог, я определен <отрицать>, между тем я искренно добр и к отрицанию совсем не способен. Нет, ступай отрицать, без отрицания-де не будет критики, а какой же журнал, если нет <отделения критики>? Без критики будет одна <осанна>. Но для жизни мало одной <осанни>, надо чтоб <осанна>-то эта переходила через горнило сомнений, ну и так далее, в этом роде. Я, впрочем, во все это не ввязываюсь, не я сотворил, не я и в ответе. Ну и выбрали козла отпущения, заставили писать в отделении критики, и получилась жизнь. Мы эту комедию понимаем: я, например, прямо и просто требую себе уничтожения. Нет, живи, говорят, потому что без тебя ничего не будет. Если бы на земле все было благоразумно, то ничего бы не произошло. Без тебя не будет никаких происшествий, а надо, чтобы были происшествия. Вот и служу скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по приказу. Люди принимают всю эту комедию за нечто серьезное, даже при всем своем бесспорном уме. В этом их трагедия. Ну и страдают, конечно, но.... все же зато живут,живут реально, не фантастически; ибо страдания-то и есть жизнь. Без страдания какое было бы в ней удовольствие - все обратилось бы в один бесконечный молебен: оно свято, но скучновато."

"Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за тобою, прельщенный и плененный тобою. В место твердого древнего закона - свободным сердцем должен быть человек решать впредь сам, что добро что зло, имея лишь в руководстве твой образ пред собою, - но неужели ты не подумал, что он отвергнет же наконец и оспорит даже и твой образ и твою правду, если его угнетут таким страшним бременем, как свобода выбора? Они воскликнут, наконец, что правда не в тебе, ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении более чем сделал ты, оставив им столько забот и неразрешимых задач. Таким образом сам ты положил основание к разрушению своего же царства и не вини никого в этом более. А между тем то ли предлагалось тебе? Есть три силы, единственные три сили на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильних бунтовщиков, для их счастья - эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье и сам подал пример тому. Когда страшный и премудрый дух поставил тебя на вершине храма и сказал тебе: <Если хочешь узнать , Сын ли ты Божий, то верзись вниз ибо сказано про того, что ангелы подхватят и понесут его, и не упадет и не расшибется, и узнаешь тогда Сын ли ти Божий, и докажешь тогда, какова вера твоя в отца твоего>, но ты , выслушав, отверг предложение и не поддался, и не бросился вниз. О, конечно, ты поступил тут гордо и великолепно, как Бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя это - они-то боги ли? О, ты понял тогда, что сделав лишь шаг, лишь движение броситься вниз, ты тотчас би и искусил Господа, и веру в него всю потерял, и разбился бы об землю, которую спасать пришел, и возрадовался бы умный дух, искушавший тебя. Но, повторяю, много ли таких, как ты? И неужели ты в самом деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет под силу подобное искушение? Так ли создана природа человеческая, чтоб отвергнуть чудо и в такие страшные моменти жизни, моменти самих страшних основных и мучительных душевних вопросов своих оставаться лишь со свободным решением сердца?"

"У Живописца Крымского есть одна замечательная картина под названием <Созерцатель>: изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборваном кафтанишке и лаптишках стоит один-одиношенек, а глубочайшем уединение забредшый мужичонко, стоит и как-бы задумался, но он не думает, а что-то <созерцает>. Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас, точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда сейчас бы и очнулся, а спросили бы его о сем он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверное бы затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не осознавая - для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит все и уедет в Иерусалим, скитаться и спасаться, а может и село родное вдруг спалит, а может быть, случиться и то, и другое вместе. Созерцателей в народе довольно."

"...Видишь, голубчик, был один старый грешник в восемнадцатом столетии, который изрек, что если бы не было Бога, то следовало бы Его выдумать, s'il n'existait pas Dieu il faudrait l'inventer. И действительно, человек выдумал Бога..."

"...опять-таки чем глупее, тем ближе к делу. Чем глупее, тем и яснее. Глупость коротка и нехитра, а ум виляет и прячется. Ум подлец, а глупость пряма и честна..."

"...Чтобы полюбить человека, надо, чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо своё - пропала любовь..."

"...В самом деле, выражаются иногда про <зверскую>> жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей:" зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистичен, так художественно жесток..."

"...Копит уединенно богатство и думает: сколь силен я теперь и сколь обеспечен, а и не знает безумный, что чем более копит, тем более погружается в самоубийственное бессилие. Ибо привык надеяться на себя одного и от целого отделился единицей, приучил свою душу не верить в людскую помощь, в людей и в человечество, и только и трепещет того, что пропадут его деньги и приобретенные им права его..."