Отзывы о книге Bracia Karamazow

Что это было? Фёдор Михайлович всё нутро мне выморозил, пока я мучительно медленно читала роман. По его строчкам хочется лететь, узнать, что же там дальше, как же там всё будет, но к ногам словно пудовые гири привязаны.

Удивляет меня, что постоянно в комментариях к «Братьям Карамазовым» слышу что-то вроде «русский характер», «русская душа», «русский». Какая разница? Мне показалось, что это универсальная энциклопедия мятущейся души человеческой, без каких-то национальных признаков и уж тем более без пресловутой гордо-жалкой «русской ментальности». Все мы люди, все мы братья, все мы Карамазовы, кто-то больше, кто-то меньше. Карамазовым повезло чуть меньше, чем остальным — они-то Карамазовы на все сто процентов.

Напиши хоть тысячу рецензий, все будут о разном, поэтому дальше немного о том, что больше всех зацепило именно меня, — характеры.

Фёдор Павлович — злой шут во всей красе, который своими пороками прикрывается, как плащом-невидимкой, дескать, вот такой он я непотребный похабник, жалкий льстец и вообще человечишка мелкий, чего с меня взять? А раз уж я всё равно человек жалкий, то мне терять нечего, гулять, так гулять. Удивительно, однако, что он полностью осознаёт порочность своей натуры и даже осуждает её, но изменяться не хочет, настолько она его поработила. И остаётся только гордо поднимать голову со словами, что все внутри содержат частицу скверны, но только у него хватает наглости вывалить её на потеху публике, а не запрятывать подальше в пыльные кулуары. Потрясающий тип. И всё же даже в таком духовно прогнившем и уничтожившем себя, как личность, персонаже осталось место для любви, красоты, чего-то прекрасного. Алёшу он любит совершенно искренне, да и Грушеньку тоже, а то, что любовь его выражена крупными купюрами в красивом конвертике — так он и не может уже её иначе выразить, разучился. Пришёл бы к нему когда-либо пендель испытания свыше или человек, который вложил бы ума, то совсем другой был бы Карамазов-старший. А не пришёл никто, не вложил, вот как сорняк и разросся старик в собственном болоте. Повезло ему ещё, что Григорий рядом — кремень, опора, дуб дубом, но предан рабски и олдскульно. Без него уже давным-давно бы придавил бы кто-нибудь Фёдора Павловича в пьяном угаре, а то и сам бы он в канавку где-нибудь бы нырнул да и не всплыл.

Казалось бы, Митя очень на него похож, но это только внешне. Конечно, в нём тоже бурлит первозданный карамазовский хаос, но не стоит забывать, что у него единственного из всех Карамазовых мамочка была боевитая, даже Фёдора Павловича не раз бивала, хотя сама по себе — чудо-женщина. Вот и Митя такой: первый вломит, первый же и пожалеет. Неказистое и нелепое добро с кулаками. Всё у него либо чёрное, либо белое, хитрости нет вообще никакой, дальше собственного носа не видит, зато в том, что ему нужно, готов переть напролом, прошибая лбом каменные стены. Он тоже поддался карамазовскому бесу, но он его ненавидит, приходит от него в отчаяние и искренне не понимает, почему же вот другие люди могут спокойно за столом усидеть, а в него словно все черти ада вселяются. Гром без молний, пустой грохот, размахивание кулаками, а внутри он смирный и славный, как разъярившийся внезапно домашний ослик, укушенный в попу оводом.

Больше всех на Фёдора Павловича, как это ни странно, похож Иван. Мне кажется, он и сам это прекрасно осознаёт, только силы воли у него хватает на то, чтобы карамазовскую дурь в себе наглухо закупорить. И зря. Закон сохранения энергии: рано или поздно ты лопнешь, деточка, как девочка в рекламе «Налей и отойди». Просто так накопить в себе всё то не получится, если не на других сорвёшься, так сам с себя с ума сведёшь. Путь рационалиста — хороший, если ты знаешь гармонию и можешь уравновесить собственную беспокойность или пустить буйную энергию в какое-либо мирное русло, а не просто выпускать пар, как Митя. Однако Иван замыкается в себе, превращаясь в водородную бомбу. Безмерно жаль его, но, как говорится, сам виноват.

Алёша, мне кажется, в должной мере должен был раскрыться в следующих книгах серии, которые, увы, Достоевский не успел написать. Пока же он тоже иллюстрирует собой тупиковую ветвь попытки совладать с карамазовскими страстями внутри себя: хоть монастырь и смирил его бурную натуру, хоть он и смог при помощи других (и при помощи генов блаженненькой, не без того, наследственность у Достоевского очень сильна) выволочь наружу свою любовь в миру (которая сокрыта в каждом, каждом, даже самом презренном!), но это не его путь. Это видит и мудрый Зосима, да и сам Алёша, как мне кажется, подозревает. «А я, быть может, в бога-то и не верю» — такие слова даже в шутку не кинет тот, кто всерьёз до самой тончайшей грани души готов стать монахом. Стать отшельником, боясь самого себя, — плохой вариант. Думается мне, что дальше он бы направил свою кипучую энергию в революционное русло, и там бы уже смог свою пассионарность вынести для благого дела. Так же, кстати, как и Коля Красоткин, очень любопытный персонаж, который тоже, несомненно, пассионарий, хоть и совсем другого рода, без карамазовщины. Вот он рационален (при всей своей эмоциональности), так что Ивану даже и не снилось. Мне кажется, он тоже стал бы революционером в следующем романе.

Смердяков — один из самых интересных для меня героев, навеки застрявший посередине всего. Его классовое положение, его образование, его характер — всё ни то, ни сё, он мучительно колеблется между двумя крайностями, словно стоит на тоненьком заборе между двумя пропастями. Сам по себе шагнуть куда-то — боится, поэтому цепляется за других, но пока ещё неразумно, ошибочно, слабо. Из него мог бы вырасти достойный человек, несмотря на то, что он неистовый Карамазов (тоже, хоть и по-другому, потому что Смердящая не только дала ему неприятную фамилию, но и передала часть смирения и покорности), но его с самого начала забросили, не обращали внимания. Вот и вырос сорняк, серединка-наполовинку, уцепился за недостойное в Иване, думал, что так будет лучше, но с последствиями совладать так и не смог. Его не жалко, но и презрения к нему я никакого не испытываю: вполне возможно, что со временем он стал бы цельной личностью, вот только испытание на пути взросления оказалось ему не по зубам, да и выбор он сделал неправильный.

Очень похожей на Смердякова мне показалась Грушенька. Тоже застряла на половине пути: есть в ней ещё рабское желание подчиняться, но в то же время она чувствует за собой силу повелевать другими. Только Смердяков все метания из одной крайности в другую переживает внутри, поэтому и конец его какой-то тихий, сам с собой — кто знает, что он там думал и как страдал? — а у Грушеньки всё на виду: вот она хохочет, вот она плачет, вот она раскаивается, а вот издевается. Побеждает, как водится, тот волк, которого кормят: на добро она отвечает добром, но если чувствует вдруг в человеке фальшивую нотку, злую нотку, горделивую нотку , то не может удержаться, чтобы не поддеть ногтем болячку на в общем-то ровной и гладкой душе человека. И всё же подаёт она луковку (сравните, кстати, с притчей «Паутинка» от Акутагавы Рюноскэ, какой известный повсеместно сюжет), есть в ней добро, есть надежда.

Самой непонятной и неприятной для меня осталась Катерина. Какая-то она… Пытается казаться полной личностью и сильной дамой, когда сама внутри хрупкая, ранимая и слабая. Не по себе берёт ношу, совершенно естественно, что завалит и провалит, причём позорно, хотя будет стараться изо всех сил. Не знаю, зачем ей это, может быть, духовно она слишком незрелая, чтобы разобраться в самой себе. Хотя больше всех меня выбесила сцена с госпожой Хохлаковой и её мифическими золотыми приисками. Честное слово, пока читала — сама думала, что пристукнула её бы на месте Мити. Или придушила. Ужель и во мне Карамазов сидит?

О чём ещё хочется сказать? О религиозной стороне и «Великом Инквизиторе»? Это, конечно, очень сильно, но бедного Инквизитора уже истолковали со всех сторон, не давая притче свободно дышать. Даже удивительно, что Алёша смог её понять буквально. Кстати, очень понимаю подход, когда легенду изучают отдельно от произведения романа: это вполне возможно. И всё же моему далёкому от теософии уму приятнее принимать религию как одну из условностей «Братьев Карамазовых», одну из крупных очищающих сил, которые способны помочь человеку в познании самого себя и борьбе с чертами себя, но отнюдь не панацею и не начало всех начал. И отдельное финальное слово об Илюшечке. Я всё думала, зачем он там, только потом вспомнила, что у Фёдора Михайловича была трагедия с сыном как раз примерно в это время. Алёшечка-Илюшечка, эпитафия тебе была более чем достойной.

Ох, измучил меня Фёдор Михайлович. Совсем истерзал. Вымотал настолько, что аж сил нет. Тяжкий труд читать подобные книги. В голове творится чёрт знает что, внутренности в узел завязываются, а слёзы так и норовят все вылиться наружу. Хочется схватить первого же встречного на улице и закричать ему в лицо: «А знаешь ли ты, мил человек, что Достоевский – это наша гордость, святыня и спасение? Так слушай же его заветы и внемли им, бедный ты человечишка. Виновен! Ведь и ты виновен, и я вместе с тобой, в том, что преступления совершаются, что люди дохнут, как насекомые! Иль ты не понимаешь, что всё это наших с тобой рук дело, что это мы, род людской, сами же себя губим вместо того, чтобы уважением и добротой друг к другу проникнуться?» Но не поймёт человечишка, плюнет на эти пламенные речи, да и пойдёт себе дальше, своей дорогой, недоумевая, о чем ему толковал этот сумасшедший. Ведь люди-то большей своей частью слабы и бесхребетны, да и всё им равно, о чём в книжках умных пишут. Вот тут-то и вспоминаются слова Достоевского, что в силу своей слабости и тщедушия человек не нуждается в этой самой свободе, о которой с таким упоением философы и псевдомыслители рассуждают, а нужен ему пастырь, поводырь, покровитель, начальник, в конце концов, чтоб решения за него принимал, направлял и жизни учил. На кой чёрт она ему эта свобода, коль он не знает как ей пользоваться? Ведь, получив её, он тут же помрёт со страху и беспомощности, а иной в силу озлобленности своей на весь свет Божий так и перебьёт всех вокруг. Нет, людей в узде держать надо. И Бог им для того и нужен, чтоб чрез веру свою и поклонение себя в подчинении сберегать, сдерживать свои разрушительные начала и на искупление грехов надеяться. Для того, наверно, и придумали Бога-то.

Ох, сложно всё это, аж душу щемит. А вот взять хотя бы тему преступления и наказания, о которой Достоевский снова речь ведёт. Тоже ведь темочка-то непростая. Но ведь прав же он! Прав! Всё равно прав! Тысячу раз прав! Сами-то поглядите внимательнее. Вот убивает человек другого человека - получает за это двадцать лет каторги. Правильно это? Законно? Конечно, правильно и законно. А ежели не убил он, а лишь подумал об убийстве, в сердцах на людях несколько раз крикнул, что убьет гада этого, обидчика своего? А гад-то убитым вдруг и оказался. Но он не убивал. Убил уж известно кто-то другой и следы свои замёл, подставив тем самым несчастного. А несчастного этого всё равно судят и к двадцати годам каторги приговаривают. Зачем же так поступает Достоевский? Что сказать этим хочет? Опять же сложно судить об этом, коль далёк ты от такого значительного ума, каковой у Фёдора Михайловича наблюдается. Однако понять кое-что всё-таки можно и мысли кое-какие по этому поводу озвучить.

Ну вот, например, убил ты другого человека – иди в тюрьму. Не убил – будь свободен, голубчик. Это мы уже всё поняли и всё это логично. Но у Достоевского не всё так просто и однозначно. Федор Михайлович говорит, что ежели ты лишь только помыслил об убийстве, лишь только представил его в своей голове, даже и не совершил ничего противозаконного, то и тогда получай наказание, неминуемую расплату, ибо даже такие мысли, ужасные, ничтожные мысли должны наказываться, чтобы не случилось затем настоящей трагедии. Нельзя, ни в коем случае нельзя допускать себе думать об этом. Разрушительные это мысли, которые неизбежно приведут к разрушительным же действиям. И чем больше в обществе таких людей, размышляющих в гневе об убийстве ближнего своего, иль хотя бы об избиении его, тем больше вероятность совершения злодеяний. О том и говорит Достоевский, демонстрируя в качестве примера одного из своих персонажей и заставляя его страдать за одни лишь инфернальные помыслы, которые даже и не привели в итоге к конкретным губительным поступкам. Подумал, но не совершил – всё равно получай неминуемую расплату. Но опять же в этом вопросе не всё так однозначно. А в жизни так вообще очень даже сложно. Одно я знаю наперед, что думать надо с позиции добродетели и милосердия. И тогда жить захочется, и любить, и верить, и добро нести другим людям. А то, что сейчас происходит в обществе, да и во времена Достоевского происходило, то это самый настоящий культ насилия и подавления чужой воли. И в этом, как это ни печально, виноваты мы все – и пастыри, и овцы. Кто-то им, шибко умный, сказал однажды, что всё дозволено, вот они и принялись рушить всё вокруг, хотя – уж это я знаю наверно – есть ещё добродетель в нашем грешном мире.

Много о чём ещё заставляет размышлять наш великий писатель и философ. Много серьёзных проблем поднял он в «Братьях Карамазовых» и очень глубоко копнул, обличая их и показывая «во всей красе». Буквально по печёнкам саданул, согнуться пополам заставил от тяжести мыслей таких значительных. Всё-то тут, в «Братьях Карамазовых», есть. И нравственные проблемы, и философские, и религиозные, и социальные, и политические, и проблемы отцов и детей, которые здесь представлены в несколько ином ключе - не в тургеневском. И всё это поражает настолько, так берёт за душу, что выть хочется от тоски, плакать от боли и смеяться от счастья, а главное внимать словам Фёдора Михайловича и пытаться что-то изменить к лучшему, по крайней мере в себе уж точно.

Тонкая книга

Ну да, на 900 страниц. Ну, тогда – глубокая. Так лучше.

Она действительно и снаружи, и изнутри похожа на шкатулку, в которую Достоевский на протяжении лет складывал что-то очень тяжелое, твердое, но все равно бьющееся. А я, пока эту шкатулку или даже сундук, перерывал, все это извлекал, стараясь ничего не уронить.

А если без метафор, пафоса и прямо, то я пересекался только с одной книгой, которая вызывает больше мыслей и чувств. Но о той книге я пока не решусь писать.

Меня многое поразило и оставило свое впечатление:

1) Размышление о доверчивости Отелло почти вводит в ступор. Разве не правда? Ревнивый не способен убить никогда. Он даже уйти, бросив, зачастую не в силах. Он готов что угодно пережить, чтобы только ему помогли поверить, что больше его доверием не пренебрегут. По-другому бывает редко. А вот безоглядно верящий скорее задушит обманувшую его мечту. Это я вам говорю, как очень доверчивый ревнивец. Спасибо вам, Уильям, Александр и Федор!

2) Эта книга иногда может служить комментарием к Библии. При чем, нечаянным, что, наверное, даже лучше. Первым чудом Христа стал случай с вином в Кане. Свадьба, радость и нескрываемое веселье в этом эпизоде опровергают хитрые попытки уличить Библию в том, что Христос – он лишь для обездоленных и несчастных.

3) Мать Красоткина. Она не была счастлива с ним. Вечная боязнь за него, переживания делали ее страдания несоизмеримо большими, чем нечастые моменты радости. К счастью, для нее такое положение дел было не так заметно, как для нас.

4) «У них всякой мерзости гражданское оправдание есть!» Чиновники, социалисты и атеисты. Достоевский этой своей незамысловатой фразой, мне кажется, даже опередил свое собственное время.

5) Во время процесса защита и обвинение относятся друг к другу настолько почтительно, что я, кое-что знающий о судах, почти не мог в это поверить. Даже читатель не может относиться без уважения ни к одной из противоположных сторон.

6) Русский язык изменился гораздо меньше, чем я думал. «Отмочить», «порисоваться», «олух», «надул» - мы до сих пор пользуемся языком Достоевского. А это, дамы и господа, - повод для оптимизма.

И, наконец, самое главное, что я понял. Один и тот же человек способен разрываться на клочки личностей, которые поочередно им обладают. И тогда я мечусь между идеями и сценариями, стараясь выбрать чистоту и поделиться, даже навязать ее всем. Я – Алеша. Но так было вчера, а сегодня меня переполняют уже беспечность и похоть, потому что Митя во мне так же силен. Пресытившись, я становлюсь угрюмым и до безрассудности рациональным Иваном, хочу понять, вникнуть, изучить себя и постигнуть вселенную и не могу, и мучаюсь, и озлобляюсь, давая волю себе. Смердякову. Все это я, а не только они.

Кто из них возобладает? Мне почему-то кажется, что это зависит от того, забуду ли я когда-нибудь Илюшечку.

Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Иоанна 12:24).

Мне кажется, рецензия, написанная на это безусловно многогранное произведение Достоевского должна быть как минимум в двух томах. Совершенно невозможно в двух словах высказать своё неоднозначное отношение к этому неоднозначному произведению. Да и какую оценку поставить, что брать за основной критерий? Если брать интригу и задуманный сюжет — для меня это определённо пять баллов: кто же убил Фёдора Павловича Карамазова и куда делись несчастные три тысячи, которые всё произведение никому не давали покоя. Язык повествования - несомненно пять: тут, думаю, мало кто возьмётся оспорить исключительное мастерство Достоевского. Главные герои и их раскрытие в книге — тут для меня четвёрка: наполненные, прекрасно раскрытые мужские образы и хотя и ярко прорисованные, но совершенно неприятные образы женские. Если вдуматься, симпатии не вызывают ни благочестивая Катерина, ни развратная Грушенька, ни глуповатая Лизонька, ни уж тем более кукла мадам Хохлакова. За динамику больше тройки не дала бы: прекрасно понимаю, что у Достоевского все слова и рассуждения на своих местах; но иногда было слишком затянуто и монотонно, слишком много поиска смысла (всё равно его не найти). Ну и четвёрка за общий настрой: беспросветная тоска надрывной русской души, где даже любовь детей и родителей не может быть простой и светлой.

…все совершенно, все, кроме человека, безгрешно.

Прочитала...Не смогла сомкнуть глаз до самого утра. Лежу совершенно обессиленная и опустошенная, без единой мысли в голове, потрясенная до самых невидимых глубин души, утратив все эмоции. Прихожу в ужас от единственного, но явного чувства: я робею перед ним... Масштабное, глобальное, фундаментальное Творение великого и сильно любимого мной Достоевского - оно меня подавило своей гениальностью. Оно меня смутило. Не знаю, будет ли еще одно пришествие, сотворит ли кто-нибудь нечто, хотя бы, мимолетно похожее, чем-то напоминающее и как-то отражающее то, что изваял Достоевский, но знаю одно - никто никогда не сможет до конца проникнуть в Мысль автора, в суть, в переживания его богатейшего ума и души, понять и осознать в полной мере то, через ЧТО проходит/прошел, читая/прочитав этот Памятник русской классики, ввергающий разум в хаотичные рефлексии.

Я не дерзну написать об этом Труде такое громкое и претенциозное понятие, как рецензия. Это слишком смело, слишком самонадеянно и непосильно. Попытаюсь всего лишь оставить заметку, для себя. Чтобы время от времени возвращаться к ней и вновь почувствовать, как во мне все ликует, ощутить, как огромной волной накатывает восхищение и радость от того, что мне посчастливилось прочитать нечто Великое.

Семья Карамазовых... не Россия ли это того времени, воплощенная в цельную картину? Реальность, обрамленная в раму, чтобы не разбежались, не потерялись те самые детали, невидимые неопытному глазу и неискушенному уму, превращающие книгу в шедевр. Россия, замкнутая в клетку, Россия, протягивающая руки сквозь колючую проволоку, Россия, суженная до размеров ада, под названием Скотопригоньевск. И не семья вовсе, а ячейка, гниющая изнутри, смердящая и разлагающаяся, где происходит столкновение и жестокие схватки родных по крови, но абсолютно чужих и далеких друг для друга, людей. Сцена, на которой не нужны никакие декорации и вспомогательные штрихи, чтобы прочувствовать атмосферу, обнажающую самые неприглядные стороны человеческой натуры. Духовный распад, влекущий за собой страшные пороки, от которых хочется заткнуть уши или ослепнуть, чтобы не знать.

Главный носитель Зла, позорное пятно и язва - отец семейства, Федор Павлович. Развратник и безнравственный эгоист, подлец и хитрюга, считающий, что все продается и покупается. Он отрекся от всего того, что называют высокими моральными ценностями, опустился на самое дно, где стирается личность, уступая место деградирующему монстру.

Старший сын, Дмитрий Карамазов, соперник своего отца в любовных интригах. Их ненависть обоюдна, она переходит границы, превращая обоих в лютых врагов. Отца и сына... В Мите столкнулись два Начала, две стихии - Добро и Зло. Он запутался и барахтается в расставленных им же самим, силках. Он не понимает себя, пытается выбраться на твердую почву, но каждый раз погружается в омут своих стихий, перемешиваясь то с Добром, то со Злом.

Средний сын, Иван Карамазов, пленник своего внутреннего зверя, непримиримого и отрицающего. Обладатель глубокого философического склада ума и автор легенды "Великий инквизитор", вкрапленной в роман, как одна из основных и цельных деталей общей картины. Она, своего рода, вызов, кульминация и смысл.

Младший - Алеша Карамазов... Именно его Достоевский выделил жирным "красным" шрифтом. Именно к нему показал свою благосклонность и одобрение. Алеша после смерти матери решает стать послушником и уходит в монастырь. Он - то самое Добро и Спасение, которого ожидает мир - на него вся надежда. Смерть старца Зосимы возвращает Алешу людям. Он как отдушина, а точнее, окно, которое нужно распахнуть, чтобы впустить поток чистого воздуха. Митя прислушивается к нему, Иван проходит мимо, чуть дотронувшись взглядом.

Лакей (и не только по должности) Смердяков, по слухам, незаконный сын Федора Павловича и Лизаветы Смердящей... Само имя говорит за себя. Смердяков - это надругательство над лучшим, что есть в человеке. Он - не то что ошибка, он - огромная зияющая пустота в мироздании, это неизлечимая болезнь, подтачивающая, разрушающая и убивающая исподтишка.

Сказать, что это произведение на все времена, прозвучит банально. Оно настолько многоплановое, в нем столько пластов и ступеней, что оно напоминает величественную башню, пик которой теряется где-то в небесных высотах, недоступный взору. Это в первую очередь, художественный религиозно-философский труд. Это огромная семейная сага, мастерски выдержанная во всех тонах, составляющих основу жанра, и умело заштрихованная вспомогательными деталями, такими как второстепенные персонажи и бесподобная авторская манера описания действий и декораций. Прекрасно продуманная сюжетная линия с преступлениями, тайнами и бушующими страстями - это еще один остов, не менее важный и мощно прописанный, на котором держится все это грандиозное Полотно, ставшее Достоянием целого народа.

А главное, "Братья Карамазовы" - это намек Достоевского на то, что лишь одно может спасти Человечество от нравственного упадка, к которому оно так плавно катится: искренняя всеобъемлющая любовь к Творцу, Человека к Человеку и к всеобщей матери-родительнице Природе. Вот он - высший идеал, именно к нему должен стремиться каждый! Не в одиночку, а сплоченные в неразрывной цепи - звеном в звене. Это последнее творение Достоевского, его последнее обращение, последний крик души. Наверно так.

Дальше...

Сцена из балета "По ту сторону греха" Бориса Эйфмана на основе романа "Братья Карамазовы"

«Братья Карамазовы» – это плотный философский труд, замаскированный под простую тайну убийства. Это поле битвы идей, вплетенное в захватывающее повествование и окруженное трехмерными персонажами. Это сияющая звезда в сверкающем космосе русской литературы.

Кажется невозможным сопоставить психологическую проницательность Достоевского с огромным полотном, на котором построено это произведение. Рисуя историю одной семьи такой, какая она есть, со всеми противоречивыми эмоциями и поступками, со всеми перепадами настроения и сложными ситуациями, он не оставляет ничего недосказанного, повествуя о том, кто мы есть, и о том, что мы предпочитаем скрывать. Бесконечная война, в которой мы находимся сами с собой, колебания нашего ума, противоречия наших идей, конфликт Бога или не Бога – все это в нас. И Федор Михайлович остается непревзойденным в своей способности видеть человека одновременно изнутри и извне, проникать во все темное и жалкое в человеческой природе.

Достоевский обладает и редким даром создавать ярких, сложных и реалистичных персонажей, наполненных эмоциями, сомнениями и верой. Вы будете тронуты добротой молодого Алеши и абсолютным отсутствием зла в нем, поражены тревожными философскими вопросами Ивана и стремлением Дмитрия к искуплению. Отец Зосима заставит вас задуматься о том, что на самом деле означает любовь.

И если вы спросите меня, какая книга изменила мои представления о литературе, я назову вам эту книгу. Спросите меня о персонажах, на которых я буду ссылаться годами, и я назову вам Алешу, Ивана и Митю. Спросите меня об авторе, произведения которого я не прочь читать и перечитывать, и я назову вам Федора Михайловича Достоевского. Потому что это не просто красивое письмо. Это книга, которая станет частью вас.

Какой абсолютно плотный текст! Такой плотный, что совершенно невозможно просунуть ни единую отвлечённую, постороннюю, не связанную с читаемым текстом мысль. Или чувство. Или ощущение. Вообще ничего нельзя. Потому что сразу разваливается эффект присутствия, эффект нахождения в одном месте с нашими героями и практически соучастия в их разговорах, ссорах и спорах, метаниях и терзаниях... Конечно, это ощущение плотности текста усиливается ещё и некой старомодностью, а то и архаичностью литературного языка. Порой некоторые предложения приходится сначала привычно пробегать глазами, потом прочитывать их внутренним монологом, а потом добавлять полушёпота, чтобы уже посредством произносимых звуков окончательно понимать говоримое персонажами книги. А это уже теперь совершенно непривычно и диковато (то ли дело множество современных книженций — махнул глазом по странице, и можно переворачивать! Причём зачастую не только страницу, но и саму книженцию...) :-) Знаете, чему я завидую, читая эту книгу? Умению автора и его героев не врать самому себе. Смотреть на себя не через преломляющую призму и не через очки любого цвета и оттенка, а неприкрыто говорить себе и другим о себе же правду, самую простую и ужасающую в своей правдивости. Ведь каждый из них, в принципе, знает самому себе истиную цену, и видит своё собственное "отражение" не искажённым и не замутнённым. Хотя многие из героев и персонажей привыкли к "ролевым играм" на публику, а отдельные "личности" попросту погрязли и полурастворились в играх такого рода. Этакий непитательного вида и содержания бульон-коацерват получился... Однако же и полностью освободить самоё себя от исполняемых в этом театре под названием "Жизнь" ролей почти никто из "игроков" не хочет, не стремится. Разве что Алёша Карамазов искренен и открыт до предела, да и то лично я ему сохранение каких-то лично значимых для меня тайн не доверил бы, уж очень бесхитростен... И, Боже мой!, какие тут кипят страсти! Причём страсти не внутри себя, когда душа скукоживается или разлохмачивается вдрызг, а внешне человек сохраняет некую видимость спокойствия и благопристойности, нет, тут всё происходит открыто, практически напоказ. Вот уж воистину страстотерпцы... Целый трактат "О страстях" получился, в четырёх книгах (в дополнение к уже существующему). Совершенно не хочется писать о разного рода богоборческих, богоискательских, богофильских и боговерческих Идеалах и Идеях, содержашихся в этой книге. Равно как и о идеях и идеалах нравственной и этико-моральной модальности. Потому что обо всём этом и сказано и написано столь много и столь профессионально, что все собственные рассуждения на эти темы могут показаться, а скорее и не показаться, а оказаться жалкими и несовершенными. Конечно, главы "Бунт" и "Великий Инквизитор" потрясают и обнажают самую суть и сущность, но вряд ли мои личные комментарии к ним могут что-то добавить или обострить в написанном Достоевским. Могу только сказать, что эту книгу я читаю в возрасте уже довольно далеко за пятьдесят, и при всём при этом она воспринимается и свежо и современно и актуально. И, конечно же, многие ситуации и рассуждения автора и героев книги примеряются на самого себя, а кое-что в прочитанном попросту узнаётся или вспоминается как что-то глубоко личное и полуинтимное. Что ж, тем и велик и уникален Достоевский — своей универсальностью и вневременностью. Вряд ли эту книгу стоит читать молодым людям в возрасте лет этак до 18, а то и до 20 (хотя речь в этом случае может идти только о возрасте психологическом), ибо сомнительно, что на несозревшую душу слова и строки этой книги окажут должное воздействие.

«Братья Карамазовы» – это одно из тех произведений, которые в рекламе не нуждаются. Его читали и будут читать, что бы ни говорили рецензии. На него действует тот загадочный социальный механизм, распространённый среди читателей, называемый «все уже читали, а я ещё нет». Даже более того, оно оставляет в душе чувство, сравнимое с совершением чего-то важного в жизни. Вы закрываете книгу и понимаете, что ни одна минута чтения не прошла даром, а это чего-то да стоит. Вот только всё в нём на вкус горькое, даже периодически мелькающий юмор. На книгах Фёдора Михайловича вообще можно смело писать: «Осторожно! Депрессия, тоска и сильнейшее книжное похмелье». А на моей рецензии стоило бы где-нибудь приписать, что возможны спойлеры.

Достоевского я всегда изо всех сил пытаюсь прочитать быстро. Каждый раз пытаюсь, и каждый раз не получается. Не в том дело, что мне что-то не нравится и хочется от него поскорее избавиться, наоборот, Фёдора Михайловича я уважаю всем сердцем, но удовольствие от его книг могу получать примерно настолько же, насколько человеку может быть приятно получать заботу во время болезни: прекрасно чувствовать внимание и отдыхать, но как же, чёрт возьми, плохо временами. Странное дело, но плохо становится не столько из-за того, о чём ты читаешь, не из-за судьбы персонажей, как обычно, а от мыслей, которые косвенно возникают при этом. И в моём случае это явно не те мысли, которые Достоевский хотел бы вызвать в читателе. Яркий тому пример религия. Фёдор Михайлович был человеком глубоко верующим, убеждённым, что православие – сама душа русского народа, что главное зло – это безверие. А меня его слова и примеры из Библии повергают в атеистические настроения. Но это уже вопрос сугубо личный, к книге не относящийся, по крайней мере, к этой.

Я больше склонен считать «Братьев Карамазовых» книгой не об отцеубийстве, а просто об убийстве. Никто из персонажей семьёй убитого себя не чувствует, ни о каких родственных привязанностях речи не идёт, максимум – о симпатии, которую могут испытывать друг к другу даже просто знакомые. Впрочем, не само убийство здесь важно, как его ни назови, а те морально-нравственные терзания, которые оно порождает. Герои действительно раскрываются только после того как трагедия происходит. Почти все. Кроме Алёши. Того самого Алёши, которого Достоевский зовёт своим главным героем. Когда утихают эмоции и мысли после последних глав, когда постепенно перестаёшь задаваться вопросом о возможности Митиного побега и выздоровления Ивана, вдруг обращаешь взгляд на Алёшу, который практически всё время остаётся в тени событий.

Сейчас ни для кого не секрет, что «Братья Карамазовы» – это только часть большой истории, центром которой и должен был стать Алёша. Первоначально замысел носил название «Атеизм», после трансформировался в «Житие Великого грешника». Сохранилась масса писем и черновиков, посвящённых идее, работе над которой Достоевский отдал не один год. По словам самого автора, это должно было стать его величайшей работой, но, увы, судьба распорядилась иначе. Сложно сейчас судить, какая жизнь ждала бы Алёшу в дальнейшем, но для того, чтобы уяснить себе, что лёгкой она не будет, достаточно одного названия. Хотя, что там греха таить, достаточно и одной только фамилии Достоевского на обложке. Но тем интереснее наблюдать за молодым и всё ещё полным светлых надежд персонажем, искать за едва ли не чрезмерной положительностью первые проблески «Великого грешника».

«Братьев Карамазовых», на мой взгляд, нужно прочитать хотя бы раз в жизни. Не потому, что «все уже прочитали», не ради того самого чувства, будто взобрался на огромную гору, не только потому, что здесь потрясающие колоритные герои и цепляющая история. Достоевского безжалостно заставляет читателя думать. Поэтому так сложно читать его быстро. Но читать его всё-таки нужно, чтобы хотя бы начать искать ответы на вопросы, которые вы даже не думали никогда себе задавать.

Сильное произведение, но сложночитаемое, первое, что смущает - объем, не все могут осилить такое гигантское произведение, при чем с достаточно небольшим количеством героев и почти без географического перемещения. Второе - депрессивность повествования. Хочется сразу сказать, что лично у меня сложно складываются отношения с произведениями Достоевского, а после детального анализа его биографии, так совсем все становится грустно, постоянно накладываю самого автора на его героев, происходит это подсознательно. Все, что мне доводилось читать Федора Михайловича, оставляло неизгладимое впечатление, при чем очень горькое, но при этом с информацией для размышлений, так что за данный роман я бралась предчувствуя, что он будет сложным для меня.

Мне очень не понравилось отсутствие динамичности, то, что только в самом начале все идет стремительно, а большинство романа рассказывает о достаточно коротком периоде и в основном однообразно как в тематическом так и в стилистическом смысле. Мне показалось, что сюжет сильно затянут, я не читала историю создания, но что-то мне подсказывает, что для большего гонорара нужен был большой объем. А теперь то, что понравилось, мысли которые порождает роман, его герои, их жизни и сами события. Можно найти много информации для размышления, есть интереснейшие диалоги о которых можно думать много. Персонажи с одной стороны понравились, но с другой, они вышли какие-то однобокие, однообразные, вроде и не пустые, но при этом и не выдающиеся, периодически слишком похожие на реальных людей. Но слишком много пороков показано в героях, слишком много для меня... Очень странно для такого большого произведения, что в нем нет ни одного трудолюбивого героя, да светлая личность есть, Алексей Федорович на нее претендует, но трудолюбивым, талантливым или умным его не назовешь, а жаль... Подобная литература явно не моё, но при этом считаю, что такую классику должен знать каждый.

Достоевский давно и прочно занял в моей жизни позицию любимого отечественного классика. Но при том, что полюбила я его с первого произведения, прочитанного без малого более 15 лет назад, до сих добралась я далеко не до всех его книг. Дело в том, что читать его залпом невозможно, есть риск оказаться самому в заведении с желтыми стенами. Надрыв, который есть во всех его книгах, истеричность героев, которая заражает тебя самого — все это лично мне нужно потреблять в меру. Плюс есть книги, которые прочел и потом ходишь и долго размышляешь о прочитанном, книги, которые тебя не отпускают, с Достоевским же все еще сложнее, он вызывает у меня столько мыслей уже во время чтения, что приходится откладывать книгу в сторону когда на несколько часов, а когда и на пару дней. Так вышло и здесь. Братьев я читала долго, отпускать меня они походу будут еще дольше, но так в том и кайф!

Вышло длинновато, так что убираю под кат

Что самое удивительное, о сюжете я умудрилась каким-то образом не знать ничего, кроме того факта, что это реально крутой триллер, как мне его охарактеризовала знакомая, закончившая филологический факультет. Ну и в центре сюжета будут братья, что очевидно из названия. Тем интереснее было читать, особенно последние главы, там уже меня прям подмывало перелистать страницы и заглянуть в концовку, дабы узнать приговор Митеньки. Вообще, концовка это нечто! Книга очень сильная, но речь прокурора, речь адвоката, последняя речь Алеши Карамазова это уже просто нет слов, позвольте только, Федор Михайлович, выразить Вам свое глубокое почтение и восхищение, их можно выписывать целиком и крутить в голове снова и снова.

Но вернемся к началу. Три брата, три сына Федора Павловича Карамазова, личности достаточно мелкой и мерзенькой, сластолюбца, дебошира и пьяницы. Дети, рожденные двумя его женами остаются на попечении абы кого, так как сам папенька увлечен только пьянками и развратом, благо есть на что кутить. И вот это есть на что в итоге не дает покоя его выросшим сыновьям, так как с наследством там все так запутано, что сам черт ногу сломит. Сам родитель считает, что никому он ничего не должен, сыновья (пусть и не все) считают иначе. А тут еще и седина в бороду, бес в ребро, хотя бес там в принципе всю дорогу и до седин сидел, но под старость совсем переклинило бедолагу. Пускает похотливые слюни на местную падшую женщину, совсем молоденькую Грушеньку, в которую влюблен и его старший сын Дмитрий. А у Дмитрия есть невеста, приличного общества дама Катерина Ивановна, в которую влюблен средний брат Иван. Короче, тут даже не любовный треугольник, тут такая запутанная фигура, какой не каждый бразильско-мексиканский сериал может похвастаться!

И все это с классическим достоевским надрывом, который может закончиться только смертью, помешательством или тюрьмой, по-другому его герои не могут. Они рыдают, заламывают руки, бьются в истериках, бьют себя в грудь, крича из последних сил, жить в таком ритме нельзя, а вот страдать можно. И чем дальше, тем сильнее страдания. Под конец Митенька Карамазов уже откровенно ассоциирует себя с Христом:

За всех и пойду, потому что надобно же кому-нибудь и за всех пойти. Я не убил отца, но мне надо пойти. Принимаю!

Ну, а гимн-то наш подземный где состоится? Америка что, Америка опять суета! Да и мошенничества тоже, я думаю, много в Америке-то. От распятья убежал!

Обними меня поскорей, поцелуй, перекрести меня, голубчик, перекрести на завтрашний крест…

Вообще тема религии здесь одна из ключевых, через первую половину романа, мне кажется, человеку, не очень заинтересованному в ней, достаточно скучно будет пробираться. Но мне повезло, тема мне интересная, а потому снова много мыслей и размышлений, которые все же придержу при себе, так как считаю, что вера вещь глубоко личная, даже интимная. Скажу только, что меня очень зацепила история загадочного незнакомца, оказавшегося убийцей, из воспоминаний о юности старца Зосимы. Мозг порой проводит очень необычные параллели, так что в голове у меня при чтении этого эпизода в унисон звучала история из «Счастливого брака» Кинга. Должны ли за тяжкие грехи страдать близкие преступников? Как жить женам и детям убийц? Стоит ли правда того? Очень сложная дилемма, над которой я до сих пор размышляю и не могу сделать окончательный вывод, да пожалуй и не смогу, все сложно и двояко. Что касается героев, то отдельно хочется поговорить о женщинах романа. Катерина Ивановна и Грушенька, вот любит автор сталкивать лбами высокоморальных особ с девушками если не легкого то, скажем так, облегченного поведения. Но, если в том же «Идиоте» я хоть и симпатизировала больше одной, но и вторую в чем-то могла понять, то тут Катерина Ивановна почти сразу попала в мой личный топ бесящих героинь из классической литературы, в тройку не вошла, тех лидеров все же сложно подвинуть, но в десятке точно. Ух как она меня бесила! Вот нехорошо использовать обсценную лексику в отзыве на классику, но кроме как пи...страдалицей я ее назвать не могу! Полностью согласна с характеристикой, которую ей дает Иван:

– Ты ошибся, мой добрый Алеша, – проговорил он с выражением лица, которого никогда еще Алеша у него не видел, – с выражением какой-то молодой искренности и сильного неудержимо откровенного чувства, – никогда Катерина Ивановна не любила меня! Она знала все время, что я ее люблю, хоть я и никогда не говорил ей ни слова о моей любви, – знала, но меня не любила. Другом тоже я ее не был ни разу, ни одного дня: гордая женщина в моей дружбе не нуждалась. Она держала меня при себе для беспрерывного мщения. Она мстила мне и на мне за все оскорбления, которые постоянно и всякую минуту выносила во весь этот срок от Дмитрия, оскорбления с первой встречи их… Потому что и самая первая встреча их осталась у ней на сердце как оскорбление. Вот каково ее сердце! Я все время только и делал, что выслушивал о любви ее к нему. Я теперь еду, но знайте, Катерина Ивановна, что вы действительно любите только его. И по мере оскорблений его все больше и больше. Вот это и есть ваш надрыв. Вы именно любите его таким, каким он есть, вас оскорбляющим его любите. Если б он исправился, вы его тотчас забросили бы и разлюбили вовсе. Но вам он нужен, чтобы созерцать беспрерывно ваш подвиг верности и упрекать его в неверности. И все это от вашей гордости. О, тут много принижения и унижения, но все это от гордости… Я слишком молод и слишком сильно любил вас. Я знаю, что это бы не надо мне вам говорить, что было бы больше достоинства с моей стороны просто выйти от вас; было бы и не так для вас оскорбительно. Но ведь я еду далеко и не приеду никогда. Это ведь навеки… Я не хочу сидеть подле надрыва… Впрочем, я уже не умею говорить, все сказал… Прощайте, Катерина Ивановна, вам нельзя на меня сердиться, потому что я во сто раз более вас наказан: наказан уже тем одним, что никогда вас не увижу. Прощайте. Мне не надобно руки вашей. Вы слишком сознательно меня мучили, чтоб я вам в эту минуту мог простить. Потом прощу, а теперь не надо руки.

Она любит свою жертву, свой подвиг, она любуется собой и своими поступками, она очень горда и высокомерна, она презирает всех и вся, недостойны они быть с ней на одной ступени. Как показательна ее первая встреча с Грушенькой! Она, такая вся прекрасная и всепрощающая, всепонимающая и по-христиански добродетельная принимает у себя, несмотря ни на что, эту падшую девушку, целуется с ней и обнимается. Но куда девается вся эта ее доброта и всепрощение, когда она не получает ответного отклика? Вот она уже с пеной у рта орет «тварь!», показывая свою истинную натуру. Таким людям надо чтобы ими восхищались, перед ними преклонялись, добрыми они могут быть только на публику, зная, что их доброта оценивается, пади перед ней Грушенька на колени и залейся слезами, да она б для нее все сделала, упиваясь собственной добротой и величием. Так что тварь тут, имхо, одна. Грушенька, конечно, тоже не подарок, но в принципе понятно, откуда это у нее. Несчастная первая любовь, которая поломала ей жизнь и заставила, засунув все свои эмоции подальше, быть содержанкой дряхлого старика. Тяжело жить, зная, что для большинства она тварь, просто потому что один раз оступилась, поверив другому человеку. О да, такое должно быть наказано, общество будет порицать и в то же время с любопытством наблюдать за ней, ведь надо же о чем-то посплетничать. Поэтому ее я понимаю. Называете мне тварью и продажной, так и буду такой! Буду злой, буду мучить людей, буду играть с мужиками, которые до этого играли со мной! - вот ее истерика, ее надрыв. Она глубоко несчастна и мстит, мстит всем, кто ей попадается, за свою поломанную жизнь. Но и смотрит на себя она довольна честно, сама признает свою злобу и мстительность, не любуется собой и своим поведением. Жаль, что осознание того, что все еще возможно в ее жизни приходит слишком поздно...Хотя... Кто его знает, что там было дальше. Все же произошедшее не то чтобы изменило, а скорее заставило взглянуть на себя и на свою жизнь пристальнее и глубже и Дмитрия Карамазова, и Грушеньку, и многих других героев этого романа. Может, и есть у героев второй шанс, все же они молоды и не перешли определенной грани, за которой уже бы не было возврата. Чем больше пишу, тем больше осознаю насколько эта книга шедевральна и глубока, не знаю сколько раз надо ее перечитать, чтобы она уже не вызывала новых мыслей. Ведь сколько в ней еще даже и на первый взгляд, мной и не упомянутого. Все эти рассуждения о судьбе России, история мальчиков и Илюшеньки, Хохлакова со своей дочерью, Смердяков, принявший не одно, а два страшных решения, брат Иван, верящий в свою виновность, Алеша Карамазов, чей путь только начался... сколько же здесь еще всего! Тут не глаза, тут мысли разбегаются! Обо всем сказать невозможно, не написав как минимум дипломную работу. Так что, пожалуй, буду закругляться, и лишь еще раз напоследок восхищусь гениальностью моего любимого писателя!