Max Perkins: Editor of Genius

Куда ни глянь, у девочек во всем мире нет шанса быть наравне с мужчинами, – написал Перкинс ей в ответ на вопрос о воспитании дочерей. – Если бы нами правил справедливый Бог, всем мужчинам пришлось бы однажды стать женщинами и смириться с этим, потому что иначе женщинами придется быть кому-то другому. И вот об этом я и молюсь.

[Томас Вулф о Перкинсе]: Во всем мире сегодня есть только один человек, который верит, что я когда-нибудь все же смогу чего-то добиться. Этот человек – Максвелл Перкинс, и вера этого человека значит для меня больше, чем что бы то ни было в целом мире, а также знание о том, что эта вера перевешивает недоверие всех других.

Когда ему рассказали об авторе, который не может писать, потому что не может отыскать подходящее место для акта творения, Хемингуэй заявил, что есть только одно место, где человек может писать, – в своей собственной голове.

«Ни один писатель не может считать себя достойным своей профессии, если не получал совета от Макса Перкинса», – позже сказала Кэролайн [Гордон].

[Томас Вулф о Перкинсе]: Он был уверен, что его редактор «отдал бы жизнь, чтобы увеличить силу спасать то, что можно спасти; вырастить то, что можно растить; лечить то, что можно вылечить; и сохранить все хорошее. Но ему нет дела до того, что нельзя ни спасти, ни вырастить, ни вылечить».

[Из письма Перкинса Рингу Ладнеру]: Весна уже не за горами, – писал ему Макс. – И как я обнаружил, она всегда оставляет на человеке много правильных засечек.

[Из письма Томаса Вулфа Перкинсу]: Но я понял кое-что из того, что мне говорили; я верю, что вы считаете искусство самой живучей и прекрасной вещью на земле и что жизнь творца – самая лучшая и самая ценная. И еще я думаю: не знаю, могу ли я сам жить такой жизнью, но, если бы все же мог, я бы думал, что во мне все-таки есть что-то, что заслуживало бы вашей дружбы.

[Элин Берштайн, любовница Томаса Вулфа]: Однажды, после того как она навестила Тома в его квартире, разбросала стодолларовые купюры по Бруклинскому мосту, думая так: «Если они не могут понять, как сильно я тебя люблю, вот кое-что, чтобы задобрить богов, которым поклоняется твой народ».

Одно из своих декабрьских писем Вулф до краев наполнил названиями и именами, которые сами по себе могли передать всю историю Америки: штатами, индейскими племенами, железными дорогами, миллионерами, бездомными, реками. Том чувствовал, что одновременно сказал Перкинсу и слишком много, и слишком мало. Но Максу не стоило беспокоиться. «Это не анархия, это огромная, единая схема, – говорил Том. – Я хочу вернуться домой с мыслью, что изучил эту тему до кости».

[Томас Вулф о Перкинсе]: А вы для меня – глава Scribners: вы сделали для меня то, что, как я тогда считал, уже невозможно со стороны одного человека по отношению к другому – подарили мне свободу и надежду. Время от времени молодые люди верят в существование героев, более сильных и мудрых, чем они сами, тех, к кому они могут обратиться со всем своим горем и досадой… Для меня вы стали именно такой фигурой. Вы один из камней, за которые цепляется якорь моей жизни.

Они с Эрнестом поднимались каждый день в восемь часов, отплывали и не возвращались, пока приморская кокосовая деревушка не окуналась в лунное сияние. Каждый день они рыбачили под солнцем в водах теплого течения. И как-то на мелководье, окрашенном всеми цветами радуги, Перкинс спросил Хэма:
– Почему бы вам не написать об этом?

[Ван Вик Брукс о Перкинсе]: В своем роде он был прирожденным писателем, но, вместо того чтобы удобрять этот росток в себе, он вкладывал все силы во взращивание чужих.

«Когда кто-то делает вам одолжение, он как будто берет у вас в долг часть вас самих», – так он объяснил это своей третьей дочери.

Она принадлежала к числу тех женщин, которые всегда ходят, скрестив руки перед собой, не очень медленно, чтобы не казалось, будто у них нет особой цели, но и не слишком быстро, чтобы это не выглядело неженственно.

[О Томасе Вулфе]
– Том, – говорил Перкинс, – был обладателем огромного таланта. Гением. Его талант, его видение Америки было таким всеохватывающим, что ни одна книга за всю историю никогда не смогла бы вместить все то, что он хотел сказать.

Перкинс сказал, что Хемингуэю не только в начале карьеры нужна была помощь, но даже в зените славы, потому что Эрнест, по словам Перкинса, писал так же дерзко, как и жил.