Цитаты из книги Просто дети

Мы оба менялись – и я и Роберт. Наши потребности не совпадали: мне было нужно узнать внешний мир, за пределами моего “я”, а Роберту – познать самого себя.

Моим утешением стал Артюр Рембо. Я набрела на него в шестнадцать лет на лотке букиниста напротив автовокзала в Филадельфии. Его надменный взгляд с обложки “Озарений” скрестился с моим. Его язвительный ум высек во мне искру, и я приняла Рембо как родного, как существо моей породы, даже как тайного возлюбленного. Девяносто девяти центов – столько стоила книга – у меня не нашлось, и я ее просто прикарманила.

Казалось, всякий раз, когда я пытаюсь рассказать о несправедливости, я никак не могу подобрать слов.

“Я открываю двери и закрываю двери, – писал он. – Никого не люблю, всех люблю. Люблю секс, ненавижу секс. Жизнь – ложь, истина – ложь”. И в финале – рана, которая не убивает, а исцеляет. “Когда я рисую, я стою голый. Бог держит меня за руку, и мы поем вместе”. Его манифест художника.

Его метаморфоза была как роза Жана Жене: расцветая, он сам себя изранил шипами до крови.

Про творческую тусовку. Много описано музыки в книге. Слушать параллельно (Женя давай. Ожидание реальность)

Пути, что пересекаются, пересекутся снова.

Через противоречие часто лежит самый короткий путь к истине.

Уперся в стену – проломи ее ногой.

Кто поймет душу молодых? Только те, кто молод.

“Точно не скажу, что все это значит, но чувствую: это хорошо”

Хранить верность, но иметь полную свободу.

– Патти, никто не видит мир так, как видим его мы, – признался он мне.

В минуты уныния я задавалась вопросом, зачем вообще творить. Для кого мы создаем свои произведения? Бога вдохновляем, что ли? Или просто говорим сами с собой? А в чем конечная цель? Чтобы твои работы заперли в клетке, в каком-нибудь помпезном зоопарке от искусства – в МоМА, Метрополитене, в Лувре

Позднее он говорил, что церковь привела его к Богу, а ЛСД – к Вселенной. А еще – что искусство привело его к дьяволу, а секс заставил при дьяволе остаться.

Влекло его тогда не вино, а какое-то необычное ощущение: от сладости запретных проделок приятно замирало сердце.

“Не волнуйся, – говорила я, – служение великому искусству – само по себе награда”.

Роберт всегда говорил мне: “Ни одна моя работа не завершена, пока ты ее не увидишь”.