На помине Финнеганов

Так вона где собака зарылась... Не тут ли из потока сознания всплыл главный мотив автора, чтобы вот так выперхнуться?

"Пинай же понги [от "пинг понг", "как вы, так и я", "накоси-выкуси"], что заложены у тех, кто свободу ищет среди (кум) [кумовство?] скриптров и сцентавров" [писателей и сценаристов, при этом "кентавр" - маститый, видимо].

Впрочем, коллеги по цеху - это ведь уже потом, а вообще поток сознания Джойса захлестнул жителей Таксказати целиком, независимо от профессии и статуса. Кажется, что география тут — гораздо шире, учитывая скрытые или явные ссылки на Францию и Германию, Скандинавию (Финляндию, "Старую Голяндию"), Турцию и даже Израиль, ну и, конечно, Великобританию (Ингленд). Возможно потому, что Таксказать (Дублин? окружающие его деревни?) хоть и выглядит дыра-дырой, судя по карикатурному повествованию, однако "дыра" — прибрежно-туристическая, а значит туристы со всех стран, особенно близлежащих — обычное дело.

Кажется, боже мой, какой злой текст! Потом понимаешь, он не злой, он - констатация факта, как хроники, от которых никуда не деться. Джойс как свидетель своего времени вторит народной ирландской песне "Финнегановы поминки", с иронией и юмором ярко высвечивающей падшие нравы тех времён. Именно её "мотив" он подхватил и развил на языке, представляющем собой скорее зашифрованное послание, "закупоренное в бутылку" и пущенное в море литературы, чем обличительное "досье" для современников. Текст песни приведён в конце, расставив все точки над "i".

Жаль, что новому переводчику понадобилось слово "поминки" поменять на "уэйк".

С иронией, доходящей до сарказма, Джойс мечет копья против пьянства, глупости, пошлости, свидетелем которых ему довелось быть,и которые, с одной стороны, говорят о предельном "па-де-дении" духовности, с другой — как у Финнегана, которого и смерть не берёт — неистребимы. "Находясь меж наших дурней", "Попахивает да ведь? Пьянь какая-то. Толкуй о низости". Высмеивает"хихикотворно искусительных Венер". Вот и "поповредник" (нет, хуже - "помойный поповредник") - и тот "со всеми ребятами лишь цементный кирпич". Так что "ищи ковчег в зоосаду". А за его пределами и укрыться негде. Как бы то ни было: "Он просто рвётся прочь как прочервачь, говоря, что скорее развяжется с чечевичною мешаниной в Европе, нежели станет мешаться с мешками ерландского [ирландского] горошка". Попадая в карикатурную атмосферу, изображаемую Джойсом, не удивительно, что хочется сказать "ещё удавимся!" вместо "ещё увидимся!"

(Из биографии Джойса известно, что, уехав из Дублина в Париж в возрасте 20 лет, затем он путешествует по Европе). Так что моя трактовка может быть не совсем верна.

Переводчик, видимо, сделал невозможное, учитывая игру Джойса с 25-ю диалектами (в оригинале) и новоизобретёнными словами, да ещё и в потоке сознания, в котором непрерывным потоком всплывают факты из жизни бесконечной череды карикатурных персонажей, которые создают хоровод, но не сюжет.

Я вот тут подумала, что хорошо бы "официально" присвоить такому языку название — карикатурный... нет... критикатурный язык... Текстура... редактура... критикатура... Ну нет... текстура - это другое... в общем, понеслась душа в зазеркальный рай.

Вернёмся к тексту. Естественно, что по мелочам иногда не понятно, о чем речь. Но главная суть ясна.

Тут особой похвалы заслужил переводчик Анри Волохонский. Ведь это его заслуга, что смысл рано или поздно-таки вскрывается, если постараться, но при этом переводчик должен был переизобрести язык по сути очень похожий на Джойса ("падедение", "жлобшадь", "саламантра", "счастлифчик", "изопражение", "читать на читуереньках", "иерархитек-тик-так-туктурно" и многое-многое другое).

Некоторые фразы звучат как какая-то скороговорка: "И цыпы ссыпались с птицыпочек, только бы не наслоиться на ослицу"...

Восстать против большинства, если оно низко пало - это подвиг, или... ?  В любом случае литература на то и существует, чтобы указывать среди прочего на пороки современности.

PS.:Только сейчас выяснила, что "Уэйк Финнеганов" - это только частичный перевод. Полный русскоязычный текст называется "Поминки по Финнегану". Но, на мой взгляд, этого текста вполне достаточно, чтобы получить адекватное впечатление.

И ещё один интересный факт из Википедии: "Жак Деррида при разработке учения о деконструкции во многом отталкивался от «Поминок по Финнегану» как краеугольного камня литературы постмодернизма".

Бесконечный смысл, стремящийся к нулю. Выраженное дао. Полголовы тригонометрия небес, полголовы зубовный скрежет.

Первая вещь, про которую я вообще ничего не понял. Кроме того, что смысл здесь всё-таки заложен. Несмотря на то, что перед нами особого качества перевод и выборка из отдельных вех оригинала, при значительном усилии концентрации проступают лекала некого сюжета. На одном из уровней можно ухватить привычное передаваемое – кто-то куда-то пошёл, что-то сделал, таким-то был и т.д. – впрочем, всё это иллюзорно. Этаж отдельно взятых слов не поддаётся ни одному из пониманий в привычном смысле.

Учитывая то, как он сделан, мне кажется, текст играет не только/не столько со смыслами – он перемешивает саму сигнальную систему.

Читать откровенно больно, если пытаться воссоздать формальную архитектуру. Так надо ли её воссоздавать? Это послание вынудит абстрагироваться, принять мир и себя как есть - необъятным. Тогда можно получать удовольствие, текст читается как мантра. Или как упражнение – потому что привычка – упрямая вещь.

Последний роман Джойса

Весной 1923 года 41-летний Джеймс Джойс, как следует отдохнув после "Улисса", начинает писать новый роман. Первые же отрывки приводят сначала в недоумение, а затем в ужас практически все окружение писателя, аплодировавшее его предыдущему труду – настолько эти тексты превосходят по странности и непонятности историю о странствиях Леопольда Блума по Дублину в один летний день 1904 года. К моменту завершения глав I и III книги, название которой держится в тайне (пока что она именуется просто Work in Progress), даже главный поклонник Джойса Эзра Паунд, его покровительница Харриет Уивер и младший брат Станисла(с/в) говорят о романе только в негативном ключе: пустая трата таланта, слишком переусложненный текст, никакое содержание не стоит его чтения. Расстроенный резким неприятием работы (поддержку он находит только у совсем молодого Сэмюэля Беккета и еще нескольких человек), Джойс заканчивает труд над наиболее ясными эпизодами книги и приступает к конструированию куда более темных глав II и IV. Смерть отца, безумие дочери и падающее зрение затрудняют и так непростой процесс, в итоге полностью роман публикуется только в мае 1939 года. Его название – Finnegans Wake.

Спустя всего 20 месяцев Джойс умирает, оставляя литературный мир наедине с текстом-чудовищем, чье по-эшеровски перекрученное синтаксическое нутро населено словами-франкенштейнами, словами-мигрантами из семи десятков языков, абсурдными списками еще большей длины, чем в "Улиссе", зашифрованными тайными посланиями и стобуквенными междометиями. Песни, анекдоты, отсылки к религиозным, философским и литературным текстам, мифы, история и география Ирландии, даже алгебра с геометрией – в каждое предложение Finnegans Wake вплетено, подмешано и запрятано столько информации, что поначалу и специалисты по экспериментальной литературе не представляют, что делать с этим романом, где персонажи свободно превращаются в детали пейзажа, крупицы "сюжета" тонут в необъясняемых отступлениях, о Финнегане забывают после первой же главы и большую часть чтения нельзя сказать, что точно на той или иной странице происходит. Этакий литературный вариант котелка ирландского рагу.

О личном

Finnegans Wake, самонадеятельно переведенный анонимным Андреем Рене как "На помине Финнеганов", я читал с 2 по 15 января 2022 года с однодневным перерывом, то есть по 62 страницы в день. Немного о себе: я человек. Как человеку мне было весьма сложно читать этот текст на уровне от предложения и выше, зато довольно просто на уровне отдельных слов. За месяц до этого у меня был тяжкий опыт чтения главы "Ум за разум" романа "Иерусалим" Алана Мура в переводе Сергея Карпова, в которой автор подражает стилю Finnegans Wake, и она оказалась куда сложнее для пословного восприятия, чем роман Джойса в переводе Рене. Дело в том, что в "Ум за разум" стоящие рядом слова часто соединены в одно или же разбиты на куски и так, кусками, прилеплены к соседям справа и слева, из-за чего при чтении приходится не только вычесывать из слов каламбуры, но и устанавливать их границы. Кажется, если напечатать эту главу без пробелов, работать с ней стало бы проще. В "На помине Финнеганов" такого почти нет: каждый франкенштейн имеет четкие границы, и читать текст слово за словом, анализируя каламбуры, не составляет большой проблемы.

Проблемы чтения Finnegans Wake

Проблемы, и весьма большие, возникают при попытке целостно воспринять прочитанное на уровне отдельного сравнительно длинного предложения, тем более абзаца. Сразу надо отметить, что почти весь текст – это не повествование (в отличие от стилизации Мура, где идет стандартный рассказ о приключениях Лючии Джойс на прогулке вокруг дурдома, только зашифрованный языковыми играми), а речь. Иногда это диалог вполне определенных фигур (например, прачки в "речной" восьмой главе первой книги), иногда – гам многих голосов (разговоры на помине Финнегана в самом начале), иногда – череда вопросов и ответов (допрос Почтового Шона в начале третьей книги), часто – длиннейшие монологи "персонажей" (как оправдание Гостевого во второй книге, проповедь Жана для Иззи в третьей книге и финальная речь реки Лиффи). Текст наполнен притчами, анекдотами, побасенками и другими формами устного народного творчества (как истории Слизицы и Винегрета, Раскройщика Крысы и норвежского капитана, Хмуравья и Коснетчика), которые "персонажи" рассказывают друг другу. Даже наиболее повествовательные места, где кто-то просто что-то делает, подаются как обращение рассказчика к слушателям. Складывается впечатление, что на протяжении всего романа автор и герои наперебой травят байки. Причем заплетающимися языками и в полусне.

Трудность восприятия текста происходит из неопределенности его синтаксиса, соответствующей непоследовательности устной речи: говорящий начинает фразу, но сбивается, переключается на пояснение или дополнение основной мысли, теряет нить и заканчивает совсем не тем, с чего начинал. Из-за этого не всегда удается сразу найти в предложении сказуемое к тому, что выглядит как подлежащее, и мысленно расставить по местам второстепенные члены, чтобы выделить общий смысл (попросту говоря, установить, кто на ком стоял). Почти как в анекдоте, где игрок "Поля чудес" назвал все буквы, но не смог выговорить слово: по отдельности каламбуры легко читаются и понимаются, но что означают их совокупности от большой буквы до точки? На фоне регулярных случаев, когда приходится долго и не очень успешно искать погребенную под придаточными главную часть предложения, совсем иначе воспринимаются длиннейшие списки предметов или текстов: если в "Улиссе" они казались приемом усложнения, то в "Финнеганах" это зона отдыха – на пару страниц можно расслабиться и почитать, например, перечисление прозвищ Вертоухова.

Еще тяжелее со связностью на уровне абзаца, так как соседние предложения вроде бы повествуют об одном и том же, но делают это так странно, будто каждое из них является самостоятельным законченным абзацем. По-видимому, Джойс применяет один и тот же прием ко всем уровням текста: он вставляет не только слова в слова (чтобы вы могли читать два-три слова, читая одно), но и предложения в предложения, и абзацы в абзацы, и истории в истории. Поэтому сравнение с котелком ирландского рагу не вполне передает фаршированность и перемешанность Finnegans Wake. Скорее это четыре газохранилища, заполненные бочками, заполненными котелками, заполненными ирландским рагу, по которым прогулялось торнадо. Вспоминается другой анекдот: "Сотрудник крематория чихнул на работе и теперь не знает, кто где", а еще на ум приходит английская кумулятивная сказка "Дом, который построил Джек", которая, кстати, является одним из мотивов книги. Том, которым потроллил Джеймс.

Особенно тяжела вторая глава второй книги, рассказывающая о домашних заданиях школьников Шема, Шона и Иззи: она идет в три колонки, в центральной располагается основной текст, а по бокам написаны дополнения к нему; также на каждой странице есть ссылки с примечаниями. Основной текст заметно темнее, чем предыдущие главы, и пояснения ему явно не помешали бы, но беда и юмор в том, что комментарии в боковых колонках и внизу страницы только еще больше все запутывают и затемняют. Возможно, Джойс таким образом показывает, как тяжело детям учить грамматику, историю, алгебру и геометрию, возможно, глава пародирует школьный учебник – так или иначе синтаксический хаос "Финнеганов" достигает в 2.2 локального максимума. Местами там приходится оставлять попытки сложить слова в предложения, тем более предложения в текст, и просто ползти по месиву из франкенштейнов, на первый взгляд разнообразному (разные шрифты! разные колонки! глаза разбегаются!), но с точки зрения восприятия совершенно монотонному. По счастью, 48 страниц домашних заданий сменяются третьей главой о веселой попойке и россказнях в таверне, куда более понятной и все более и более яснеющей вплоть до финала второй книги, где читателя встречает тот самый первый этюд о короле О’Конноре, с которого Джойс начал Work in Progress в марте 1923 года, практически не усложненный.

Техника чтения Fnnegans Wake

У читателя Finnegans Wake, ворвавшегося на первые страницы и увязшего, например, в "Мусорной куче букв" (стр. 38 первой книги), есть два пути на выбор – сдаваться или приспосабливаться. Конечно, уже с первого взгляда ясно, что текст романа нестандартный (нетривиальный, как сказал бы Ханс Волльшлегер, переводчик "Улисса" на немецкий и автор тоже весьма непростого романа "Отростки сердца" с отсылками к "Финнеганам"), но насколько именно нестандартный, становится видно, только если попытаться осмысленно в него вчитаться. Обе задачи чтения – восприятие и понимание письменного кода – мешает выполнять не качество и не количество каламбуров, а, как уже было сказано выше, то, в каком (бес)порядке они расставлены. Очень и очень многие слова и целые фразы оказываются в предложениях не для того, чтобы сообщить что-то о происходящем, а для отвлечения внимания, значительные участки текста вообще ни о чем не говорят с точки зрения "истории", они просто есть (как тот же этюд о короле О’Конноре). Сдаться и закрыть роман – решение оправданное и весьма популярное, вышеупомянутый Алан Мур прочитал из Finnegans Wake всего несколько предложений и советовал не верить тем, кто утверждает, что осилил книгу целиком. Но что если выбрать второй путь?

Давайте взглянем на проблемы чтения "Финнеганов" с технической стороны. Итак, перед нами текст, не приводимый к стандартному виду для выполнения задач чтения, следовательно, не надо его преобразовывать, надо читать его как-то иначе. Но как именно? Поскольку Джойс не дает никакого предисловия о методах восприятия и понимания Finnegans Wake, открывшему роман приходится в буквальном смысле учиться его читать. Сколь угодно опытный читатель оказывается в ситуации раннего детства, когда он только начинал узнавать в письменном коде знакомые слова устной речи: на страницах книги почти нет привычных последовательной знаков для быстрого распознавания, подавляющее большинство слов мозг видит впервые, и с каждым из франкенштейнов ему приходится работать как с непривычной последовательностью. Да-да, "Финнеганы" – это азбука для взрослых, которую вы, потея и сбиваясь, разбираете по слогам.

В моей статье "Польза чтения художественной литературы" указаны три варианта работы мозга с непривычной последовательностью знаков: запомнить без понимания, пропустить или преобразовать в ряд привычных последовательностей, то есть понять. Но в случае Finnegans Wake оказываются неэффективными не только запоминание непривычного без понимания (потому что каламбуры почти никогда не повторяются и тем более не поясняются) и пропуск непривычного (потому что не получить собрать смысл из десятка знакомых слов на страницу незнакомых), но и понимание непривычного! Виной тому непомерность задачи.

Читатель вполне в состоянии разъять очередное модифицированное слово на значимые фрагменты, провернуть назад языковой фарш, разобраться, что в нем мясо, а что специи, и синтезировать из полученных ингредиентов смысл – но усилий на это уйдет столько, сколько в обычном тексте уходит на чтение простого предложения с небольшим числом второстепенных членов. Поэтому и появляется ощущение, что слово за словом, каламбур за каламбуром текст легко читается, ведь в восприятии и понимании простого предложения нет никакой сложности. Но в таком случае для чтения слов в "Финнеганах" действуют законы чтения предложений: читая следующее слово, вы начинаете забывать наименее значимые элементы предыдущего, а еще через пару уже в целом не очень помните первое.

Возьмем довольно простой пример: "Милорадосмех Питковой Вгонки столь редкостно компростреливал с печалепением Влажного Пинтера, как будто они еден-на-ке". Ну что, "Милорадосмех" – смех Милорада, упоминавшегося в истории о Леди Проделок; "Питковой Вгонки" – что-то на эльфийском; "столь редкостно компростреливал" – компроматом стрелял?; "с печалепением" – ага, это про Тристана, есть связь с Грустофором из той же истории о Леди Проделок, он как раз стоял в паре с Милорадом; "Влажного Пинтера" – тоже на эльфийском, но возможна пара с питковой вгонкой; "как будто они еден-на-ке" - одинаковые, то есть связь между милорадосмехом и печалепением, питковой вгонкой и влажным пинтером действительно имеется. Но чтобы вот так понять фразу, нужно запомнить Милорада и уловить обыгрывание печали как латинского корня имени Тристан, а также прочесть ее несколько раз. То есть уже на микроуровне нужно одновременно и понимать, и запоминать текст: не только учиться читать Finnegans Wake, но и в прямом смысле заучивать его. И то в приведенном примере упущен смысл "Влажного Пинтера" – это перерасшифровка аббревиатуры В.П., "видевший преступление".

Когда же мы переходим на уровень предложений "Финнеганов", то о них даже нельзя по аналогии сказать, что для их чтения действуют законы чтения абзацев. Они настолько огромны и запутаны придаточными частями, вставными конструкциями и другими ухищрениями синтаксиса, что скорее их чтение соотносится с чтением подглав в стандартных текстах, а "абзацами" по объему воспринимаемой, понимаемой и забываемой информации стоит считать фразы. От прочтенного большого предложения при переходе к другому в памяти читателя будет оставаться лишь самый общий смысл, если его вообще удастся выявить. Неудивительно, что в "На помине Финнеганов" Андрей Рене заботливо снабжает заглавием каждый длинный абзац или ряд коротких абзацев, чего в оригинале нет – поначалу кажется, что довольно странно придумывать названия для всякой красной строки, но вскоре это выглядит совершенно естественным, так как любой абзац требует такой же работы, как большие главы в тривиальных книгах. Переводческие заглавия служат одновременно и пояснением при чтении, и заданием: попробуйте найти этот смысл в этом котелке рагу. Благодаря такой заботе читать перевод удобнее оригинала, так как в тексте расставлены минимальные подсказки, направляющие читательский труд.

Непомерность восприятия и понимания текста "Финнеганов" означает, что малейшая потеря концентрации обернется автоматическим пропуском всех непривычных последовательной знаков, причем вы можете очень долго скользить по каламбурам бессознательным взглядом, пока мозг не выцепит наконец среди случайных с его точки зрения наборов букв что-то знакомое. Роман требует, чтобы вы не просто учились его читать и заучивали его строки, но делали это прилежно. На троечку Finnegans Wake не осилить, тут или все, или ничего. С другой стороны, он запрещает прямолинейный подход, искореняя последовательность что в синтаксисе, что в композиции сюжета, где "главная история" о письме, преступлении и суде над Вертоуховым рассказывается не по порядку и даже не мозаикой, а бессистемной россыпью рассуждений и разговоров о местах, предметах и "персонажах", между которыми циркулирует внимание рассказчиков на протяжении 800 страниц. Просто отличником для Finnegans Wake быть недостаточно. Все, чему как читатель вы на отлично выучились ранее, здесь бесполезно, начиная с базового умения линейно воспринимать и понимать текст от предложения к предложению. Линейное здесь или неважно, или отсутствует.

Ключи к Finnegans Wake

В таком случае нужно найти какие-то иные организующие текст элементы, если мы принимаем как данность, что "Финнеганы" – не бессмысленный буквенный борщ, написанный ради одного лишь желания автора поиздеваться над читателем, но история, рассказанная по-другому. Это другое в романе есть, его нужно только заметить.

Могу точно сказать, когда это другое в романе заметил я. Первоначально я читал книгу "без спойлеров", не заглядывая ни в комментарии переводчика, ни в иные материалы, поясняющие, что за финнегань в ней происходит. Всегда так делаю. Знал только, что там что-то о кельтском герое Финне Маккуле, вставленном в сюжет песни "Finnegan’s Wake", мол, на самом деле название романа означает "Fionn again is wake" – "Финн вновь пробудился". Многое поначалу было понятно и так: вот тот самый Финнеган, вот его помин, вот какой-то "музей Волимгдана" с пересказом неких исторических событий, вот то ли птица, то ли женщина роется в отбросах, дальше не пойми что, потом диалог "немого" с "глухим" неясно о чем, затем та самая "Мусорная куча букв" о происхождении письменности, на которой впору прощаться с романом, потом замечательно понятная история о Леди Проделок и, кажется, пейзаж с холмом и рекой, Финнеган пытается ожить, но поминающие укладывают его обратно, и тогда появляется его близнец Горемыка Закутила Вертоухов. Во второй главе много мутного о ГЗВ и каком-то Гаде, в третьей главе туманный экшен опять вокруг ГЗВ, начинается некий суд, следуют какие-то показания, и вот в последней части третьей главы первой книги, на странице 102 (то есть после 85 страниц погружения во все более темнеющий текст) я в третий раз встретил женское имя Грайне – сначала она было просто "Грайне О’Метка детоувела близужимку Грустофора", затем "зато старая Грайне одна задаёт курс", а теперь "наша с вами маленькая штатная Грайне жгучекрасных щёчек”. Мне стало интересно, почему это красивое имя возникает в разных контекстах, и я впервые что-то погуглил по книге.

И мне открылся один из ключей к Finnegans Wake. С изумлением я прочитал, что Грайне – это дочь короля Кормака мак Арта, выданная замуж за того самого Финна Маккула, которому положено пробудиться в романе, и ей посвящена одна из главных легенд цикла фениев – "Преследование Диармайда и Грайне": прямо на свадебном пиру Грайне сбегает от уже состарившегося Финна с одним из фениев Диармайдом, а старик вместе с дружиной преследует их. Эта история является прообразом знаменитой средневековой легенды о Тристане и Изольде, где, напомню, героический принц Тристан и принцесса Изольда, предназначенная королю Марку, случайно выпивают любовное зелье, и их любовь не может разрушить ничто на свете, включая разлуку и женитьбу Тристана на еще одной Изольде (которая в итоге сводит в могилу и мужа, и первую Изольду). А есть еще ирландская королева пиратов XVI века Грейс О’Мэлли, известная как "Лысая Грайне" – и именно ей посвящена история о Леди Проделок: сбежавшей из заключения в Дублинском замке Грейс отказали в ночлеге в замке Хоут, и в отместку она похитила Кристофера Лоренса, сына хоутского ярла; вот только у Джойса похищенный превращается в Tristopher / Грустофора, что соединяет Лысую Грайне с Грайне Кормаковной через легенду о Тристане и Изольду. Внезапно у многих деталей в книге появился смысл.

Первый ключ – "отсылки важны". В отличие от "Улисса", который можно прочесть и не считывая отсылки к другим текстам и реальной истории (поскольку там главные герои прежде всего равны себе), в "Финнеганах" без этого никак. Хотя путем долгой работы над дешифровкой текста можно восстановить, какие "персонажи" что делают – Андрей Рене такую работу провел и написал проясняющие текст синопсисы к каждой части каждой главы – но это не столь значимо для чтения, поскольку книга не только о них и даже не в первую очередь о них. Поэтому я и называю Горемыку Закутилу Вертоухова, Анну Ливви Присеребрённую, Шема Писца, Почтового Шона и Иззи "персонажами" исключительно в кавычках: в романе повествуется не их частная история, в которой автор обнаруживает черты классических / мифических текстов, как в "Улиссе", но нечто противоположное: история культурных архетипов, находящих отражение или проявление в неких действующих лицах в одни конкретные сутки. Чтобы видеть, как это происходит, необходимо внимательно следить за появлением исторических и литературных имен, распознавать их самостоятельно или с помощью комментариев и составлять систему внешних историй, из которых сложены или на которые ссылаются "Финнеганы". Обычно я против вычитывания отсылочек, но тут это один из приемов нелинейного повествования: действительно важные лица и события книги мелькают в рагувороте каламбуров, пока читатель занят второстепенными делами вроде поиска грамматической основы очередного монстроподобного предложения.

Второй ключ к Finnegans Wake открылся мне поздновато, только в последней главе второй книги, что объясняется скорее всего тем, как долго я концентрировался на попытках понимания линейного текста даже после находки первого ключа. Кстати, все это время роман мне не нравился, казался очередной унылой ирландщиной, где герои только и делают, что пьют, падают, ругаются, дерутся, амурничают, жалуются на судьбу и живут в полнейшей беспросветной нищете, но поют при этом веселые песни (о том, как они пьют, падают и т. д.) – от российских декораций это отличается только веселыми песнями, но зачем читать про иностранный город Дублин, если он так похож на Саратов? С такими тристанными чувствами я добрался до эпизода о Мамалуе, в котором с облегчением считал совершенно ясную отсылку к четырем евангелистам Матфею, Марку, Луке и Иоанну – в "Финнеганах" они превратились в ирландских аксакалов Мэтта Грегори, Маркуса Лиона, Лукаса Тарпея и Джонни МакДугала. Однако зацепили меня не они (хотя и добавили в первый ключ огромное и удобное лично мне поле христианских трактовок "событий" романа), а фраза, прозвучавшая после их поочередных выступлений перед читателем: "как он растянул его за его полый водрот и получил много шума о своём имени в честь деннодухов из гнездома, загранколоний и властодержавы”. Разбирая каламбуры, я вдруг понял, что передние части к “дому”, “колониям” и “державе” выбраны исключительно из-за их начальных букв – Г, З, В (в оригинале – home, colony, estate).

Варианты раскрытия инициалов Горемыки Закутилы Вертоухова я встречал и ранее, но то были подчеркнутые игры – "Горбомыка Запахеопс Верхизарх", "Госпаладин Замкнуд Взгорских", "Гугонт Закопуша Вялоцып" или "Госпанский-Закидайский-Вексинский", так же как замечал обыгрывания имени его жены Анны Ливви Присеребрённой в "Аннишка Лютециямич Павлюба" или "Аппия Липпия Присеребурга", однако о системе надтекстовых мотивов, которую сохранил при переводе Андрей Рене, я узнал только в начале работы над статьей, когда стал копаться в материалах группы "На помине Финнеганов (Finnegans Wake)" ВКонтакте. А тогда, во время чтения абзаца "Четверо" части "Мамалуй 2" четвертой главы второй книги, у меня было ощущение, как будто у параноика благодаря одной маленькой детали наконец-то сплелись все ниточки теории заговора в достоверное, весомое доказательство, что заговор действительно есть. Ассоциация с паранойей логична, ведь "Финнеганы" очевидно криптографичны – вот только это скорее стеганография второго порядка, когда в явно зашифрованный текст вкраплено некое иное послание, незаметное при анализе бросающегося в глаза каламбурного шифра.

Второй ключ – "повторяющиеся элементы важны". Речь идет о любых повторах, от угадываемых контуров одной и той же фразы в различных каламбурах через постоянно возникающие в франкенштейнах слова-основы игр до начальных букв слов в одном и том же порядке. Все они имеют большее значение для подлинной истории, чем предложения и "события". Работать с Finnegans Wake необходимо так, будто вы расшифровываете египетские иероглифы в январе 1799-го или бьетесь над манускриптом Войнича в июле 2023-го: внимательно воспринимая и прилежно заучивая код, ищете в нем сходные участки независимо от того, что эти участки представляют собой, и пытаетесь свести их в систему. Роман написан неким сверхъязыком: текст на обычном человеческом языке является для него чистым листом бумаги, на котором записываются сверхслова по правилам сверхграмматики. Читая его, нужно уметь видеть эти сверхслова в распыляющем внимание месиве фоновой информации.

А что там в итоге складывается, я писал ранее здесь.

О переводе Finnegans Wake на русский

Перевод Андрея Рене следует признать как минимум приемлемым именно потому, что он построен на приоритете передачи стеганографического слоя сверхъязыка "Финнеганов" и стремится не допускать потерь в том, что на самом деле написано в книге. При всех прочих потерях, а также компромиссах, неровностях, неточностях, заблуждениях и ошибках русского перевода вы можете прочитать "На помине Финнеганов" в лучшем для чтения режиме "без спойлеров", самостоятельно проработать роман и столь же самостоятельно, а не с чужих слов, понять его.

Переводческие названия частей и абзацев дадут необходимую опору, пока вы не будете готовы отвернуться от линейного восприятия текста, а видимые недочеты в грамматике и пунктуации издания будут только способствовать отвлечению от языкового фона и восхождению в царство переплетенных отсылок и мотивов. Андрусский реневод Finnegans Wake дает возможность носителям русского языка увидеть, что торнадо не просто прогулялось по четырем газохранилищам, но сложило из бочек и котелков осмысленное послание.

- Hey, wice man, tear me a store, but only a pig one!

- Sometimes the willie voice insight starts poor-moustache – avery book borned, everywhereas if und der a carbone pauper wright, all world’s family are, and time pisses, grave old! Ant you find thees. On onethouishand it is justwash to seamore in telling gently, button a motherland it is a challength to mineself. Book of the Duck, as its Au-Thor calls it. The Duckiest of Duckies. Buckley aftor Buck, stuffs aftear Stephen – howe quiet! One of the cozziest und cuzziest Meister’s pussies, idual insamenia for a tide «outlex» (sick! illsick!). Giftehopter, for whom the balls tolls – really? – Oh, Riley! Realie, as proveous books. His leaf, your loaf, my laugh – the Secred Truity, witch is the on-live soulvation.

- An off tolkien a boat crustian Krapp! I need a plot, not a plod! What are these boobs abound?

- Needle plot? Lazy felloff! Hear it is: ofmiceandmenydiffarnotdingansichbinarycodostrophilosoftpornitologicarussiangenervouslevourmajusticktothetextended
wherabeginsideusexmuchinaletterratavismenedipuscompletcetertullianybodysseuschemthepunmeistearwicknessayeayesi
amatormentertainteducationsentimentionemanordinnervalienglishenetzarabesqueanthologhostanthonorthyfathosewhodie

- If u gonna tulle it on LoveLiebe, there mist be a noice que…quo…quitation!

- I have one. Choke it out!

- Astoneissy! I wanna boop dis boobs! Bud how manny ode riders should I know?

- If you’re swift of wit, rid venividivico, mortem prinz, nikky of causa and jordán brunehilde. Don’t be a freud of queenet, just shake beer and drink bruhly. Goether yeats roast byrons (nice flobers), wilde ye malor. Car rollers, dust or N-sky (Czech!), deny el death or… Blava! Hot! And alient worst lands after that. Don’t forgoldsmith ipse!

- Is there Hand Gel?

- Gegen! Yes. Ass well ass Greecchus. And lots of sternellos. Finenail – toastments end other sacrified forks. Evnen Buick of the Dad.

- Tanks! Butt vote to do then?

- Aftear that you’ll bee an old wrung like meat. And you’ll half to reread, reroad, reride through this rude rare reed.

- Riddles, derriddles again in a game…

- Aye! Remumble:

Увы! Как я не старался, но я ничего не понял! Поспрашивал у знакомых филологов, те глаза повыпучивали, мол я не в своем уме раз берусь за такую литературу. Книга представляет собой несколько отрывков из большущего произведения, в котором нет никакого смысла и тем более сюжета. А что мог еще написать ополоумевший "гений" ирландской литературы! Был даже такой анекдот: Ослепший Джеймс Джойс диктует "Поминки по Финнегану" своему помощнике (кстати бывшему белогвардейцу). Диктует, диктует и вдруг в комнату заходит его жена с подносом, на котором пирожные и чай. Вообщем попили чайку и продолжают писать дальше. Джойс диктует предложение, а помощник ему: "Джеймс, ведь вы же диктовали совсем другое, это сюда совершенно не подходит, это лишено всякого смысла! Может вы чего-то путаете?"
Джойс: "Может и путаю, ааааа филологи умные, они разберутся!"
По сути сие "произведение" - апогей бреда

Что мы можем выяснить по линейному тексту и нелинейному надтексту романа? Есть некая супружеская пара Горемыка Закутила Вертоухов и Анна Ливви Присеребрённая. О Вертоухове известно три факта: во-первых, из происхождения его имени от «here comes everybody» следует, что на его место подходит кто угодно из людей; во-вторых, из первого вопроса шестой части первой книги «Викторина», где характеристики загаданного человека перетекают из низменных в героические, и прямого ответа, что загадан Финн Маккул, следует, что Вертоухов и есть Финн, который спит где-то в Ирландии и должен пробудиться; в-третьих, из первой же строчки романа, которая на самом деле является ее последней строчкой, следует, что Вертоухов – это дублинский замок Хоут и его окрестности («Howth Castle and environs»). Об Анне Ливви точно известно, что она – протекающая через Дублин и впадающая в Ирландское море река Лиффи, которая, в свою очередь, по-ирландски пишется An Life, что, если читать по-английски, означает «некая/любая жизнь»; кроме того, фамилия Plurabelle – это plural, «множественная», вставленное в итальянские эпитеты девы Марии pura, bella, «пречистая, прекрасная»; важно, что в отличие от активно действующего на страницах ГЗВ его супруга АЛП вплоть до финального монолога появляется только в разговорах других «персонажей» (чем весьма похожа на Молли Блум).

Получается этакий ирландский инь-ян: Вертоухов – Человек-вообще, культурный герой и воплощение материальной человеческой культуры, активное начало мира; Анна Ливви – Жизнь-вообще, героиня-жизнеподательница и воплощение живой природы, пассивное начало мира. Также Вертоухов – твердь, пространство и разнонаправленное движение в пространстве, а Анна Ливви – вода, время и однонаправленное движение во времени. Кроме того, из текста следует, что Финн Маккул спит не где-нибудь, а под водами Лиффи, что усиливает богородичный образ (река производит на свет героя-спасителя Ирландии) и укрепляет материнско-сыновней связью трактовки отношений АЛП и ГЗВ в паре «Жизнь-Человек». Уже эти соображения позволяют заподозрить, что Finnegans Wake посвящен некой вселенской взаимосвязи вещей и явлений. Становится ясно, зачем Джойс вписал в текст порядка 500 расшифровок HCE и около 180 расшифровок ALP: сделав главными героями не конкретных людей, а Человека-вообще и Жизнь-вообще, автор на этом не остановился и показал проявленность двух сверхсубъектов в десятках и сотнях сочетаний слов и предметов, на которые эти слова указывают, ведь и человек, и жизнь чрезвычайно разнообразны.

Помимо букв Вертоухов присутствует в «Финнеганах» в нескольких лицах. Среди них: его условные «дети» Шем Писец и Почтовый Шон, воплощающие близнечный миф (Каин и Авель, Ромул и Рем, Кастор и Поллукс); их «сестра» Иззи, возникающая для воплощения мифа о преследовании Диармайда и Грайне, легенды о Тристане и Изольде и других историй с женским участием; некий Гад с пипкой, нападающий на Вертоухова, причем с Шемом и Шоном он образует троицу (как, например, Сим, Хам и Иафет); четверо ирландских старцев-евангелистов Мэтью, Маркус, Лукас и Джонн, наблюдающие за действиями более молодых воплощений, беседующие с ним и выпивающие в их честь; и, конечно же, Финнеган, которого поминают в самом начале и забывают в конце первой главы первой книги. Джойс подчеркивает неиндивидуальность этих фигур, постоянно меняя их имена: Шем легко превращается в Глубба, Шон – в Жана, Иззи – в Изод, а сам Вертоухов – в Просю Сухокрыла, Фести и Гостевого. При этом Шем чрезвычайно похож по поведению и характеристикам на ГЗВ, как если бы это был один человек, откуда и следует мысль, что все это лики одного сверхсубъекта. Но тогда выходит, что в «Финнеганах» Джойс рассказывает об истинном богоподобии человека: как христианский Бог един во всех своих трех лицах, так и человек, подобно Ему, един во всех своих миллиардах лиц.

Присутствие великого в малом, легендарного в обыденном, универсального в индивидуальном, вечного в преходящем, возвышенного в низменном – вот о чем, на мой взгляд, Finnegans Wake, но с несколькими важными дополнениями.

Во-первых, Джойс стремится максимально выровнять оба слоя, поэтому перед нами не просто частный сюжет, сквозь который проглядывает общее, но именно общее с частным 50 на 50. «Действие» намеренно затемнено и размыто отсылками к всевозможным мифам и легендам, а «персонажи» многолико обезличены: роман рассказывает не какую-то конкретную историю, хотя ее элементы и можно с большим трудом выдрать из тела текста, а все истории сразу, сливающиеся в Историю-вообще. Весьма логично, если основные персонажи – Человек-вообще и Жизнь-вообще. Поэтому «Финнеганов» стоит рассматривать как Роман-вообще, книгу обо всем, что только можно сказать о человечестве и среде его обитания. Но если так, то нет ничего удивительного в словах внутри слов и предложениях внутри предложений: одновременное рассказывание всех историй мира, от Библии до детских считалок, накладывает их друг на друга, перемешивает, перепутывает, превращает в реалистический текстовый слепок того, как наша жизнь течет изо дня в день. Научиться ориентироваться в романе – все равно что научиться ориентироваться в окружающем мире, на что обычно уходят десятки лет.

Во-вторых, Джойс показывает не только всеобщий баланс, но и всеобщую гармонию. Поэтому так важно правильное чтение вслух Finnegans Wake, обнажающее благозвучие книги: музыкальность формирует иной уровень системности видимого информационного хаоса Истории-вообще, предлагает читателю воспринимать ее big data не зрением, но слухом. И в этом тоже проявляется центральная идея сосуществования совершенного и несовершенного: текст одновременно и дезорганизован с точки зрения синтаксиса, и организован с точки зрения фонетики. Инфернальная проза и лирика сфер. А в-третьих, Джойс не просто заявляет взаимосвязанность всего со всем, но объясняет ее. Как может так быть, что в каждом человеке обретаются и проявляются великие герои прошлого? Все просто: время в Finnegans Wake движется по кругу, и каждый день повторяет все предыдущие с незначительными отличиями. Первая и последняя фразы книги составляют одно предложение и повествуют о том, как завершается и начинается очередной суточный цикл, еще одна часть вод Лиффи утекает в Ирландское море, Тристан еще раз прибывает в Дублин, а Финнеган вновь падает замертво: bababadalgharaghtakamminarronnkonnbronntonnerronntuonnthunntrovarrhounawnskawntoohoohoordenenthurnuk! И Вертоухов действительно является Финном Маккулом, ему нужно только пробудиться, чтобы осознать это, но каждый новый день происходят все те же события, мешающие ему это сделать. Так что вечно оставаться ему Горемыкой.

Итак, Finnegans Wake — роман об истории нашего мира, спрессованной в один бесконечно повторяющийся день, где все когда-либо жившие люди слились в несколько образов, перетекающих друг в друга и в объекты живой и неживой, но благодаря такому всеобщему взаимопроникновению одухотворенной природы. Слились и слова, и предложения, однако в получившемся хаосе язык обрел новый космос. Эта книга и вправду связна и осмысленна, как утверждал Джеймс Джойс, защищаясь от не сумевших разобраться в его труде критиков. Просто она требует от читателя намного больше, чем тот способен ей дать, и в первую очередь огромного доверия к писателю – такого, чтобы 300-400-500 страниц чрезвычайного по усложненности текста работать над ним без малейшего проблеска догадки, что тут вообще творится. Творится тут История Жизни Человека, и она грандиозна; как все грандиозное, ее невозможно охватить взглядом вблизи, с расстояния в одну строчку или одну страницу – ее нужно прочитать целиком и, вероятно, не раз, недаром у романа нет ни начала, ни конца. Но сколько читателей готовы к такому?

Книга всех книг, хаос всех космосов, ночь всех дней, письмо всех писем, река из рек, проживание всех жизней, процесс из отслеживания процессов, (не)нарратив из миллиардов обломков всех нарративов, которые когда-либо были вами услышаны, тонны скабрезностей в адрес религии, текст-как-пощечина идее субстанциализма и идее трансцендентного, хаосмос Делеза, различае Деррида - а позади всего этого стоит печальный пьяный слепой ирландец в шляпе и костюме и продолжает удивляться тому, что кто-то зачем-то начал вторую мировую - ведь его Книга, его великое делание наконец закончены. Если рай существует - то в нем Аквинат день и ночь спорит с Джойсом, но спор их бессловесен - ведь все эти огромные страшные слова, делающие нас столь несчастными, более не имеют ни малейшей ценности.

Before you choose to read this, you should know:James Joyce made up nine 100-letter words plus one 101-letter word in this novel, the most famous of which is Bababadalgharaghtakamminarronnkonnbronntonnerronntuonnthunntrovarrhounawnskawntoohoohoordenenthurnuk. Appearing on the first page, it allegedly represents the symbolic thunderclap associated with the fall of Adam and Eve. This alone is enough for me to conclude that a book will be an ordeal, and that's putting it mildly. So, if you are musing whether to read this book or not, don't! Not a shred of doubt should be left before you start.