Братья

С тех пор как Бритый Ли превратился в правоверного конфуцианца и увлёкся чтением, красивые слова лились с его губ сплошным потоком, но по временам нет-нет да и проскакивал матерок.

— Вот скажи, что на свете самое подлое?
— Ну и что самое подлое? — переспросил Ли.
— Человечье тело, — похлопав по «Анатомии», отвечал Зубодер. — Мало того что какого-то черта нарастило себе столько органов, так еще и мышцы, и сосуды, и нервы… Я уже не мальчик, куда мне все это? Вот скажи, разве не подлость?
Ли послушно кивнул:
— Настоящая подлость, мать твою

Они волочили Бритого Ли по нашему маленькому поселку, где не было и пятидесяти тысяч населения.

— Ежели человек умереть захочет, всегда способ найдется.

Ничего он не идиот, просто искренний.

— Как так? Чего это такая славная задница превратилась в лапу какого-то Чжао?
— Ну, я тут ни при чем, — беспомощно сказал Бритый Ли. — Этот гребаный Чжао запорол мне такое славное дельце, да и тебе жизнь подпортил.
Зубодер смешался, и весь его гнев устремился в сторону Стихоплета. Скрежеща зубами, он пробормотал:
— У, какой мудак этот Чжао! Пока не вырву у него здоровый зуб, не успокоюсь.

На улицах тогда кроме толп демонстрантов стали появляться люди с ножницами и машинками для стрижки волос. Завидев кого-нибудь в шортах, они хватали его и кромсали на нем штаны, пока те не начинали походить на швабру. Приметив длинноволосого мужчину, придавливали его к земле и выстригали на голове машинкой натуральную поляну с сорняками. И шорты, и длинные волосы — все это были признаки буржуазии.

Мать Сунь Вэя была когда-то сварливой бабой, что в день свадьбы Ли Лань и Сун Фаньпина поливала всех отборной бранью из-за потерянной несушки, да и вообще могла при случае разразиться целым потоком ругательств. Но едва ее муж оказался с бумажным колпаком на голове и деревянной табличкой на шее, как ее словно подменили: она стала говорить тихим голосом и встречать всех приятной улыбкой.

Бритому Ли вроде полегчало; он свалился на кровать, забормотал себе под нос, что пойдет глянет, не дают ли нынче во сне чего съестного, облизал губы и уснул.

Знай же, что я где упал, там и поднимусь.

Что на роду написано, того не изменишь.

Тетка Су бежала за ним до самых ворот вокзала и вопила:
— Бритый Ли, не вздумай меня облапошить! Я тебя еще маленьким помню.

Она вспомнила о бесстыжих рожах прежних ухажеров и о том, как вел себя Сун Ган, и решила, что он — настоящий мужчина, настоящая опора. К тому же он был из всех самый красавец.

Народ потом рассказывал, что сумел посмотреть за раз два фильма с мордобоем: один про Шаолинь, а другой про Стихоплета Чжао, причем второй был намного лучше.

У двоих жены были без слез не взглянешь — так они до того распереживались, что просыпались в растрепанных чувствах посреди ночи и от злости щипали как следует своих жен.

Но сама Линь Хун и взгляда не бросала в сторону таких кандидатов, что уж там говорить о нежных чувствах. Вот поэтому она и решила сама заняться собственной судьбой и выбрать муженька по душе.

за друга можно и два удара в грудь принять, а за бабу — дважды друга ударить.

— Я, директор артели, буду есть лапшу саньсянь.
У Сун Гана загорелись глаза, и, махнув рукой, он сказал:
— Верно! Съедим лапши, отметим-ка.

Хотя сын, как и прежний муж, опозорил ее и она никак не могла простить этого прежнему мужу, пусть и покойному, с сыном все обстояло иначе: он ведь был все-таки своя кровинушка.