Ёбург

В Ёбурге приватизацией управляли две стратегии. Горсовет, пылая на костре идеализма, хотел расшвырять всю госсобственность кому попало, лишь бы отнять её у государства, — такова была идеология «демшизы». Вокруг горсовета роились какие-то непонятные типы и мутные конторы. А горадминистрация предпринимала все усилия, чтобы госсобственность перешла в руки «эффективных менеджеров»: они, конечно, работали эффективно, но принадлежали к числу «своих да наших».

Это была технократическая идеология управляемого перехода к капитализму.

Главной темой 1992 года стала приватизация — передача государственной собственности в частные руки. Приватизацию проводили различными способами: акционированием, через продажу с аукциона, посредством аренды с выкупом и так далее. Многообразие вариантов, отсутствие контроля и невнятица правил позволяли совершать чудеса. Приватизация давала пассионариям Великий Шанс.

В Ёбурге приватизация началась 28 апреля 1992 года, когда с аукциона был продан магазин в доме № 9 по улице Вайнера. 12 мая прошёл первый конкурс: продали подвал в доме № 13 по улице Торговой на Химмаше. В августе в России появился главный инструмент приватизации — ваучер, приватизационный чек. 20 сентября в Екатеринбург доставили 640 тысяч ваучеров. И началось…

Считалось, что в Свердловске организованная преступность — это «синие», то есть уголовники. Но «синие» были не сообществом, а просто аморфной средой, неуправляемым криминалом с несколькими авторитетами, вокруг которых угрюмо кучковались не очень устойчивые кодлы. «Синие» почитали воровские традиции и промышляли обычными злодеяниями — воровством, грабежом, вымогательством, угонами, сутенёрством и наркоторговлей. Самыми упорядоченными среди «синих» были этнические группировки. Через вора в законе Тимура Свердловского, Тимури Мирзоева, с города худо-бедно собирал дань криминальный король Дед Хасан.

Кормильцев — трагедийная фигура, но не только из-за раннего ухода. Он — блудный сын СССР. Не певец свободы, а бескомпромиссный индивидуалист. Он не выносил тотальность во всех её проявлениях: официозную советскую и офисную постсоветскую. Он не терпел тотальность власти и религии, моды и морали, он презирал новую тотальность набирающего силы московского консьюмеризма. В общем, он ненавидел всё, что может оказаться «скованным одной цепью».

Но в отрицании тотальности Кормильцев сам был тотален. В конце концов, увы, человек многое делает так же, как все остальные. Как все, дышит, как все, страдает, как все, умирает. Бог не рассердился на поэта, просто не сумел по-другому объяснить гордой душе Ильи Кормильцева, что «корона твоя из клёна».

В СССР фантастика была девушкой трепетной и целомудренной. У неё роботы были добрые, будущее — светлое и без денег, люди — альтруисты, а над колдунами следовало посмеиваться. От фантастики ещё не отделились мистика и фэнтези; о зомби и вампирах писать было нельзя; боевики и «космическая опера» считались детскими жанрами; киберпанка, фанфиков и мэшапа вообще не существовало. Для Бугрова и его сподвижников фантастика вправду была «литературой мечты», как объявляло советское литературоведение. А фэны понимали её как драйв.