Ёбург

Лихая эпоха перекладывала Ёбург с боку на бок, всё разваливалось, а в Литквартале как-то тихо-тихо, будто само собою, что-то строилось и созидалось. Литературные тётушки командовали какими-то грязными работягами, которые, ругаясь, таскали доски, пилили брёвна, крутили бочку бетономешалки. И вдруг в 1993 году тётушки вежливо пригласили горожан приходить к ним в Литквартал. И Ёбург обомлел. В Литквартале, в деревянном особняке, новоделе под модерн, открылся Музей литературной жизни Урала ХХ века, а в соседнем домике — Музей писателя Фёдора Решетникова. Причём дом Решетникова имел классический уральский дворик, наверно, последний такой в городе, — вымощенный плитами из дикого гранита. Эти исторические плиты тётушки собирали по всему старому Екатеринбургу.

Город наконец понял, что это такое — Литквартал. Какое это тихое чудо. А тётушки продолжали служение.

Ельцин, конечно, не знал истории Урала. Но как начальник промышленного региона он усвоил на уровне подсознания: если царю нужно подтолкнуть страну в сторону буржуазного развития, то царь раздаёт заводы своим любимчикам. Эту уральскую стратегию Борис Ельцин распространил на всю Россию, и опыт Ёбурга в России мгновенно стал общезначим. Ёбург оказался не просто каплей, в которой отражается весь океан, а «программной каплей», эталонной, чем-то вроде ДНК. За эталонность Ёбург и был благодарен Ельцину, невзирая на все его грехи.

Чернуха — натуралистическое изображение убожества людей и жизни в целом. Но Коляда быстро осознал художественную ограниченность этого дискурса. Себе Коляда не изменил: он оставил и натуралистичность, и убожество, но предметом изображения сделал нежные цветы человечности, расцветающие на самых жутких свалках, в самых одичавших душах. Поэтому Коляда — добрый сказочник нуара.

Его герои — люди с покалеченной судьбой: бывает, пьяницы или мошенники, но чаще обычные обыватели, какие-нибудь слесаря, продавщицы, шофёры. С ними приключается какая-то мелкая ерунда, они собачатся друг с другом, они что-то делят, что-то доказывают, объясняют, рыдают или кроют матом — да, грубо, но о-о-очень цветисто и фигуристо. Они наивны и даже глупы, зато не умеют притворяться и могут зареветь просто оттого, что «оторвали мишке лапу».

Екатеринбургу от Шабурова остался гениальный «Первый в мире памятник человеку-невидимке». Идею сего монумента придумал писатель Евгений Касимов, а художник Шабуров всё исполнил. Памятник установлен, точнее уложен, в 1999 году. На газоне библиотеки имени Белинского лежит бронзовая плита размером где-то метр на метр, а на ней отпечатки двух босых ног. Одна нога — от Касимова, другая — от Шабурова. Блистательно символичный артефакт contemporary art. Есть тут человек-невидимка или нет его? Есть памятник или нет его? Есть гениальный художник Александр Шабуров или нет его?..

Время было такое. Каждый становился тем, кем смел: молодой инструктор горкома комсомола, живущий с мамой в однушке где-нибудь на ВИЗ-бульваре, оказывался долларовым миллионером; рабочий парень из какой-нибудь общаги на Эльмаше оказывался гангстером. А вот Александр Шабуров, фотограф областного морга, стал гением. Таланта предъявлять ему не потребовалось, хватило справки, что по астрологическому прогнозу все созвездия Зодиака указывают на Шабурова пальцами и другими конечностями. Шабуров сам и сочинил себе этот прогноз.

Он не был ни психопатом, ни шарлатаном. Он и вправду был художником. Но акционным, а не традиционным.

В «лихие девяностые» бандиты Ёбурга поливали друг друга из калашей, бизнесмены ковали капиталы, а политики дрались за власть. Это были времена беспредела, разрухи и нищеты, времена митингов, голодовок и безработицы. И в эти безнадёжные годы тётушки из Музея писателей Урала ходили по кабинетам и упрашивали, уговаривали, увещевали: помогите, помогите, помогите культуре.

Все в школе когда-то учили: «Во дни тягостных раздумий о судьбах родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий Русский язык!» А в ОМПУ эти хрестоматийные слова поняли как-то совсем буквально. И потому литературные тётушки оказались сильнее лихой эпохи. Посреди разгульного Ёбурга эти тётушки построили свой Маленький Правильный Город.

Никто не хотел устроить бойню, но мочилово супротивников было нормой «лихих девяностых». Менты били студентов резиновыми палками и отшвыривали от себя толчками щитов, валили с ног, не жалели даже девчонок. Над площадью загремели команды мегафона, взвился озверелый мат и женский визг. Омоновцы наступали как непобедимые фаланги Македонского. Толпа побежала в разные стороны. Спасаясь, студенты, спрыгивали с высоких парапетов. В истоптанном снегу на асфальте валялись порванные полотнища лозунгов, потерянные перчатки и шапки, разбитые очки, отломанные каблуки модных зимних сапог. По городу к Белому дому уже мчались, нахлёстывая себя огнями, кареты «скорой помощи».

Вот вам и высшее образование, щенки.

А потом власти каялись. Официально объявили, что в свалке травмированы были только трое — две студентки и омоновец, однако власти каялись искренне. Начальник ГУВД области генерал Валерий Краев подал в отставку — правда, министр не подписал рапорт генерала. А вот вице-спикер Анатолий Гайда, человек порядочный, ушёл из правительства области. Сам в прошлом студент УрГУ, Гайда сказал: «Когда власть бьёт студентов дубинками по голове, я тоже за это несу ответственность, и мне с этой властью не по пути».

По Ёбургу, ещё просторному и низкому, катались первые иномарки, и каждая вызывала интерес. В людных местах повсюду торчали ряды железных ларьков, где продавались импортные сигареты, соки, презервативы, батарейки и пиво. Заводы в городе закрывались, но не за-ради экологии и даже не во имя конверсии, а тупо банкротились, и самым народным бизнесом стало похищение цветмета.

Ельцин квасил в Кремле, а Россия бодяжила спирт «Ройял»; «Просто добавь воды!» — убеждала другая реклама. «Дольче вита» сияла в глянце — ещё наивном, напыженном, со страстно-порочными красотками. Появились новые русские в знаменитых малиновых пиджаках от Версаче, с золотыми цепями и с пейджерами, и появились братки в чёрных кожаных куртках и спортивных штанах. Оказалось, что героин — не романтическое безумие богемы и кокаин — не каприз декаданса, а чудовищное зло. Оно воплощалось в молоденьких и заживо гниющих проститутках улицы Щорса, которые как роботы сновали между невзыскательными клиентами с автовокзала и цыганскими посёлками, где торговали наркотой и дурью.

Это были годы бесконечных и почти безумных выборов. Выбирали всё время, выбирали всех. Выбирали президента России, потом выбирали губернаторов и мэров, выбирали депутатов в Совет Федерации и Госдуму, выбирали депутатов в местные думы и законодательные собрания, проводили довыборы и перевыборы.

На выборы выбрасывали огромные деньги, изрядно раскошеливались даже те кандидаты, которые и не рассчитывали победить. Кампании стали вожделенной кормушкой для «творческой молодёжи» и гуманитариев с амбициями — для поэтов, журналистов, филологов и социологов. Вся эта публика сбивалась в развесёлые камарильи избирательных штабов и на время выборов жила прекрасной жизнью: креативила, сочиняла лозунги и статьи, снимала ролики, стебалась, бражничала, творила мелкие чудеса и яростно воевала с другими командами. Самые успешные коллективы потом кочевали по всему отечеству, подрабатывая где угодно для кого угодно — вроде наёмных дружин викингов при разных королях и герцогах.

Обыватель не очень понимал, что творится. Какие-то суды отнимали какие-то акции и векселя; какие-то уголовные дела и чудовищные обвинения внезапно рассыпались в прах; какие-то нерушимые законы вдруг властно останавливали эшелоны на железных магистралях и разворачивали в океанах корабли — а потом рассеивались без следа, как лёгкое недомогание. Облупленные заводские цеха захватывали спецназовцы в касках и с автоматами, будто цеха — это укрепрайоны моджахедов вроде пещер Тора-Бора, а потом вместо бэтээров спецназа на грязные промплощадки заезжали лакированные лимузины с холёными юристами в итальянских костюмах и золотых очочках. Промышленные исполины бились друг с другом где-то за облаками, а на землю падали пылающие метеориты новостей.

Милицейские генералы не хотели скандалов с «оборотнями» и саботировали работу Фонда, а «оборотни» врали в прессе, строчили доносы, подавали в суд на Фонд, устраивали подставы. Дюша изумлённо посмеивался: «Это не мы грозим барыгам сдать их в милицию, это они нам так грозят!»

Фонду пришлось рушить многие мифы — и в обществе, и даже среди своих сотрудников. Нет лёгких наркотиков. Нет болезни «наркомания» — есть образ жизни. Нет непереносимой физиологической ломки. Нет наркоманского братства. Вопреки мнению поэтов, нет наркотического «расширения сознания», есть распад психики. Главный показатель борьбы с наркоторговлей — падение смертности, а не тонны изъятой дури: где не продают, там и не изымают. Худшие враги молодого нарка — жалостливые родители, которые на ломке несут своему чаду спасительную дозу.

В те годы в Свердловске любительская минералогия была повальным увлечением, а Пелепенко, хотя и не был геологом, сумел составить одну из лучших коллекций.

Он искал чудеса, шедевры природы, его собрание было не академическим, а художественным. Он ценил красоту, а не редкость, хотя многие красивые камни — огромная редкость. Пелепенко понял: драгоценные камни forever, их огранят и оденут в оправу, а дикое совершенство будет уничтожено добычными работами. Траки бульдозеров и ковши экскаваторов раздавят хрупкие кальцитовые цветы, безжалостные зубила расколотят дивные жеоды на ворох недорогих кристаллов.

Ещё Пелепенко понял, что настоящую коллекцию не собрать в одиночку. Сам о себе он говорит, что поднял всего около двух десятков образцов. Остальное выменял, купил или получил в подарок. Хорошая коллекция — результат труда многих и многих горщиков