Канада

Если ты послан в мир для того, чтобы набираться впечатлений, тебе необходимо, быть может, - так я думал теперь - обращаться в кого-то другого, пусть даже ты не знаешь в кого, пусть даже считаешь, да и мать твоя так говорила, что человек всегда остается верным слепком того существа, каким он был в самом начале жизни.

Многие из них полагали, что оказаться в Канаде - это само по себе очень смешно, и отпускали шуточки насчет октябрьского Дня благодарения, странного выговора канадцев (я, как ни старался, ничего особенного в нем не заметил) и о том, как канадцы ненавидят американцев, желая, однако ж, чтобы те переселились к ним и разбогатели.

Я вообще не думал, что человек, чего-либо стоящий, может затеряться навсегда, даже если он не в состоянии рассказать о себе все - почему он оказался там, где оказался, и так далее.

Тем не менее ключ к пониманию Канады таков: здесь все надлежит делать, имея на то основательные причины.

- Хочу сделать из тебя мужчину, - сказала она. - Или кучу дерьма.

Это место никогда не станет не станет таким, в какое мне хотелось бы попасть. Так и останется Канадой.

Чарли Квотерс сказал, что границу пересекают люди, бегущие от чего-то, и может быть, желающие укрыться, а Канада, по его мнению, самое подходящее для этого место. Но это означало также то, что пересекая границу, ты становишься другим человеком, - собственно говоря, так оно со мной и случилось, и мне необходимо было это принять.

Конечно, одно дело бродить по городу, когда неподалеку, дома, тебя ждет семья, и совсем другое - ощущать себя человеком, которого никто не ждет, не думает о нем, не гадает, что он сейчас делает и не случилось ли с ним чего.

О Гитлере я знал только то, что рассказал мне отец. "Шикльгрубер" - так он его называл. "Маленький Адольф, клейщик обоев". Отец его ненавидел.

Я проснулся в постели один, я смотрел, как сестра уходит из моей жизни, и, может быть, навсегда. Мои родители сидели в тюрьме. Не было никого, кто заботился бы обо мне или о ком заботился бы я. Пожалуй, вопрос "Что мне предстоит потерять?" был правильным. А ответить на него следовало так: "Очень немногое".

На свете существуют люди двух сортов, - продолжала Милдред. - Вернее, сортов- то гораздо больше. Но по крайней мере два имеются точно. Люди одного понимают, что ничего они знать не могут, никогда; люди другого считают, что всегда знают все. Я принадлежу к первым. Так спокойнее.

Я чувствовал себя обманутым, брошенным, чувствовал, что к моей преданности отнеслись без всякого уважения, - и теперь я здесь, с этой странной женщиной, и если я попытаюсь сам распорядиться своей жизнью, то найти меня смогут только канюки. Ничего нет хуже детства. Я понял, почему Бернер так стремилась стать старше и сбежать. Чтобы спастись.

- Ты собираешься покончить с собой? - спросил я. Табличка с красными буквами маячила перед моими глазами. Я не мог выбросить ее из головы. Этого вопроса я никогда еще никому не задавал - только теперь, маме.

Снаружи, на улице, проезжали мимо тюрьмы машины. Одна из них загудела. Это "снаружи" находилось так близко от нас.

- <...> Будем ждать, когда случится еще что-нибудь плохое.

• Надеюсь, ничего не случится, - сказал я.
• Тебе не придется долго его искать, - сказала Бернер. - Оно само отыщет тебя - там, где ты прячешься.

Я подумал, может, и мне с ними удрать, - по крайней мере, не нужно будет встречаться лицом к лицу с завтрашним днем и всем тем, что он, вероятно, принесет с собой.

Должно быть, мы уже поняли, что родители домой не вернутся. Если бы существовала какая-то вероятность того, что наша жизнь опять войдет в нормальную колею, мы не обряжались бы в одежду родителей, не посмеивались бы и не изображали их.

Так и миновал, уйдя в прошлое, миг, когда мы с Бернер почти пришли к мысли о том, что должны держаться друг дружки, - зазвонил телефон, а больше мы никому и ничему нужны не были.