Несправедливое превосходство того, кто знает, над тем, кто не знает. Тошнотворно.

— А у меня нет принципов, — говорит Лоранс с сожалением.
— Ты их не афишируешь, но ты порядочна, лучше так, чем наоборот, — говорит ее отец с жаром.

Из всех, кого я знаю, только папа другой. Он верен чему-то, что в нем, а не в вещах.

— Греция не весела, [...] она прекрасна.

Женщина без мужчины - одинокая женщина.

Влюбленная женщина замыкается в мирке любимого мужчины; ревность усиливает одиночество и тем самым делает зависимость еще более сильной.

В витринах предметы еще хранят ореол, который осеняет их на отлакированной картинке. Но берешь в руку - и волшебство исчезает, это всего лишь лампа, зонтик, фотоаппарат. Недвижный, холодный.

Существует множество легенд для успокоения детей: рай Фра Анжелико, светлое будущее, солидарность, милосердие, помощь слаборазвитым странам. Одни я отметаю, другие более или менее приемлю.

Они любят мгновения, когда близость такова, что кажется, они живут только друг для друга.

— Как поживает твоя мать?
— В полной форме.
— Кому она сейчас подражает?
Это их традиционная игра — повторять вопрос, поставленный Фрейдом в связи с одним случаем истерии. Доминика в самом деле всегда кому-нибудь подражает.

Она не слушает. Музыка уже давно не доходит до нее. Патетика Монтеверди, трагизм Бетховена намекают на страдания, каких ей не дано было испытать; полновластные и усмиренные, пламенные. Ей знакомы горькие надломы, раздражение, отчаяние, растерянность, пустота, скука, главное — скука. Скуку нельзя петь…

Она отлично отдает себе отчет в том, что женщина пятидесяти одного года старше мужчины, которому пятьдесят шесть.

— Ты не пьешь, не выходишь из себя, ни разу я не видел тебя плачущей, ты боишься утратить самоконтроль — это я и называю отказом от жизни.
Она чувствует себя задетой, что-то — она сама не знает что — ее укололо.

Ничего общего с благородными страданиями, которые перелагают на музыку. Куда более низменно: сухой рот, позывы к рвоте. Но было хотя бы о чем жалеть, чему огорчаться. Ему еще знакомы эта лихорадка, и отчаяние, и надежда. Ему везет больше, чем мне.

— Хорошо, я смываюсь.
— Не хочешь выпить чего-нибудь? Вина? Виски? Или томатного соку?
Они смеются.
— Нет, ничего не хочу, покажи мне твою хату.
Мона молча переходит из комнаты в комнату. Иногда ощупывает материю обивки, дерево стола. В углу салона, залитого солнцем, она опускается в мягкое кресло.
— Я понимаю, почему вы ничего не понимаете.

Было бы легче, если бы Лоранс могла обнять ее, погладить по голове, как Катрин. Самое мучительное, что к жалости примешивается гадливость, точно она жалеет раненую жабу, не решаясь к ней прикоснуться. Ей отвратителен Жильбер, но и мать тоже.