Цитаты из книги Черные герольды

Я здесь единственное, что не возвратится, – к моей скамейке, к замыслам и бредням, к поступкам и штанам моим последним и ко всему, в чем есть моя частица. Я здесь единственное, что не возвратится.

К Полям ли Елисейским или к Сене за Лунный сквер уйдет мое рожденье, простится смерть и больше не вернется, и в сутолоке, словно в запустенье, моя людская схожесть обернется и по одной отпустит свои тени.

А все с моим уходом остается, чтоб обеспечить алиби, – от пряжки до шва на башмаке, все без остатка, и грязь на каблуке, и даже складка на рукаве застегнутой рубашки.

* Светает дождь. Причесанная заново заря проглянула. На привязи тоска. И перед ширмою асфальтового запада сидит судьба моя с ладонью у виска.

Любовью выпитый, бескровен небосвод, оледеневший платиновым диском.

Табун далекий призрачно плывет в завороженном ржании английском. Я вспоминаю самого себя. Но мне не сладить с этой тишиной на древних ветра замерших полотен - ветрил покоя, слившихся в одно с сверчком тоски и сгорбившимся локтем.

Не одолеть рассветную печаль, когда струятся смальтовые пряди и я зову одиннадцатый час – И бьет двенадцатый последнего некстати.

/перевод А.Гелескула/

* В день, когда я вернусь, этот камень безликий каблуком моим станет над комьями глины, из тугих и смертельных сетей повилики поднимая трагически древко маслины.

В день, когда я вернусь по пути круговому беззащитно-доверчивым шагом калеки, в этом плаванье вечном из омута в омут я пойму, как живуче добро в человеке.

В день, когда я вернусь и животным усталым поведут меня судьи, как зверя в зверинец, — вырастая и властвуя каждым суставом, станет первым из пальцев наш честный мизинец.

/Перевод А. Гелескула/

Париж, октябрь 1936

Я здесь единственное в мире, что уходит — от этих лавок, от парадных и передних, моих поступков и штанов моих последних, и подворотен, и от номера на входе, я здесь единственное в мире, что уходит.

За Елисейские поля, как сновиденье, по Лунной улице уйдет мое рожденье, освободится моя смерть — и не вернется, и одинокое в толпе, как в запустенье, мое подобие людское обернется и отошлет поочередно свои тени.

Я ухожу, а все молчит и остается, оберегая свое алиби: и птахи, и мой ботинок, и шнурки — все без остатка, и даже грязь на каблуке. И даже складка на рукаве моей застегнутой рубахи.

/Перевод А. Гелескула/

ШЛЯПА, ПЛАЩ, ПЕРЧАТКИ В кафе напротив театра есть скромный уголок, приветливей не сыщешь: лишь стол да табуретка. Когда туда вхожу я, пыль, что легка как сетка, приветствует меня, срываясь со всех ног.

Резиновые губы сжимают сигаретку, столбы густого дыма подперли потолок, и золотушный сумрак задерживает вздох, и темной грустью дышит кафе грудная клетка.

О, как необходимо, чтоб осень прививалась к другим, уже прошедшим, ростками заполнялась, и скулами морщины, и тучами года.

Так важно, чтобы губы слегка безумьем пахли, твердя, как жгучи вьюги, как быстры черепахи, как просто "почему", как радужно "когда".

/перевод Е.Терновского/

ДОРОЖНАЯ МОЛИТВА

Я не знаю, откуда во мне эта горечь? О закатное солнце, ну что тебе стоит унести и подвесить распятым Христом кочевую мою, бесприютную скорбь?

В золоте горьком долы, путь мой невесел и долог…

Слышишь? Гитара бормочет. Тише! Она – твоё племя, она – твоя раса… А ты здесь – пришлый, тебя ненавидят. – и прячет гитара синяк под глазом.

В золоте горьком долы, жребий мой горек, горек…

Дорога рекой рычит на бродягу… Ты к ней припадаешь соленым от пота, убитым лицом. Занесенную шпагу, сжалясь, судьба от тебя отводит.

Одела мертвые долы закатная позолота, и остывают в рыданьях горячие угли пота.

Сохраняют стихи аромат на века, чтоб ростками пробиться сквозь мрамор надгробий, чтоб жила и не раз была кем-то пропета песня жаворонка, та, что рвется сейчас из скорбящего сердца поэта.

/перевод И.Чежеговой/

НА РАССВЕТЕ

я сливался с ней, настолько с ней сливался!.. Как ребенок, по тропинкам полудиким, по изгибам заповедным и упругим уходил я в нежный холод земляники — в ее утренние греческие руки.

А потом она повязывала галстук заговорными цыганскими узлами - и опять я видел камень угловатый, косолапую скамейку и окно, пели мельничные крылья циферблата и кружились и наматывали сами обе жизни на одно веретено.

Ночи милые далекой той поры, опять ищу я вас задумчиво и сиро, стеклярус сладостей, медовой мишуры, слезами брызнувший в могильной ступке мира!..

Платки для слез? Вот самые красивые — узоры звезд, небесная канва: зеленые, сиреневые, синие, пропитанные сердцем кружева.

И если ткань от желчи станет черной, легко коснется горькой головы бессмертной нежности покров нерукотворный — ветхозаветные ладони синевы.

/Перевод А. Гелескула/