Middlesex

И прежде чем моё обнаженное тело появилось в медицинских учебниках, моё лицо уже украсило доски объявлений в витрины ресторанов по всей стране.

Несколько слов о пенисах.

я стал имитировать месячные.

У меня были свои проблемы. Более того- я был влюблён. Тайно, постыдно, полуосознанно, но по уши влюблён.

Она читает так, словно ей двадцать четыре, а не четырнадцать.

Я испытывал к ней такую благодарность, что предложил ей выйти за меня замуж, хотя она была скучной, нечестолюбивой и слишком крикливой. К счастью, она отказалась и сбежала с кем-то другим.

Пункт Одиннадцать претерпел в колледже не менее существенную трансформацию из учёного шарлатана в подобие Джона Леннона.

Я больше не стремлюсь к тому, чтобы создать великое приведение, - мне надо написать лишь одну книгу, которая, несмотря на все свои недостатки, отразит всю фантасмагоричность моей жизни.

Дездемона воспринимала смерть как еще один вид эмиграции.

Я не прошу тебя хоронить меня по высшему разряду. Георгий говорит, что императорские похороны самые дорогие. С меня будет достаточно и президентских.

Следующие десять лет, если не считать банного дня по пятницам, она ни разу не вставала.

а тётя Зоя жалела, что не вышла замуж за бизнесмена.

и наконец однажды утром, взглянув на лицо женщины, которую он любил всю свою жизнь, он не узнал еë.

Сначала Левит забывал, куда он положил свою ручку или очки, потом-какой день, месяц и, наконец, год. Целые куски жизни исчезали из его памяти, в то время как мы всё двигались вперед, он уходил назад.

-Хочешь научиться целоваться? - спросила она.
Я не знал, что ответить. Я и так уже умел целоваться. Чему еще надо было учиться? Однако, пока я размышлял над этим, Клементина уже приступила к уроку.

До недавнего времени жизнь в Америке предполагала отсутствие войны. Войны происходили где-то в азиатских джунглях или ближневосточных пустынях. Они посходили, как поётся в песне, "где-то там". Но тогда почему же, выглянув на третий день из чердачного окна, я увидел, что по нашей лужайке едет танк?

И всё гораздо больше походило на вечеринку, нежели на бунт.

Полуодетый, в туфлях, но без носков, в штанах, но без трусов, Мильтон Стефанидис несётся на своём "олдсмобиле" по утренним улицам Детройта.

Единственный, кто молчит, так это Левит, потому что в общей сумятице он не может отыскать свою грифельную доску.

При виде отца с выпяченной губой, освещённого настольной лампой и погруженного в изучение мертвого языка, Мильтон стал испытывать страх смерти, исходящий от стареющих членов семьи.