Сюжет Гоголя

Мечты Акакия Акакиевича о ши­нели подаются как травестия аскетического, подготовленного постом, духовного восхождения — от мертвых букв к «под­руге жизни», подлинной ризе Христовой, — в терминах духов­ного видения, венчаемого мистическим браком. Но ведь сам этот иноческий транс давно был утилизован эстетикой роман­тизма.

«Даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но за­то он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой че­ловек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то при­ятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизнен­ную дорогу, — и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу».

И уже летом 1840 года он работает в Вене над оконча­тельной версией Тараса Бульбы, насыщенной неистовым русским наци­онализмом и обострившейся враждой к ляхам-католикам (но с сохранением прежних симпатий к внешней стороне католи­чества). Несомненно, эта эволюция основательно подбадрива­лась тогдашней полонофобской пропагандой: после скоропо­стижного «добровольного восоединения» униатов с правосла­вием, произведенного по распоряжению Николая в 1839 году, Синод и уваровское ведомство, довольно успешно растравляя старые украинские раны, насаждали среди украинцев мысль об исторической общности России и Малороссии, совместно отстаивавших свое православие от польско-католических по­сягательств. Именно этим периодом, концом 1830 — началом 1840-х годов, и датируется рост русофильских настроений в кру­гах украинской литературной интеллигенции.

Гоголь о Юге России:
Именно такой «страстный» народ образуют новые оби­татели юга, занявшие место ушедших, — «выходцы из Поль­ши, Литвы, России». Если русский север застывал под татара­ми «в бездействии и оцепенении», то юг подпал под друже­скую власть свободолюбивых и энергичных язычников-литов­цев.

«И вот южная Россия, под могущественным покровитель­ством литовских князей, совершенно отделилась от северной.
Всякая связь между ними разорвалась; составились два госу­дарства, называвшиеся одинаким именем — Русью, одно под татарским игом, другое под одним скипетром с литовцами. Но уже сношений между ними не было. Другие законы, другие обычаи, другая цель, другие связи, другие подвиги составили на время два совершенно различных характера».

На печальноми недвижном севере славянские племена смешались с фин­скими, на юге — удержали свою «коренную» природу, «чисто славянскую южную физиогномию».

Величественное и воль­нолюбивое казачество, спаявшееся в братский духовный ор­ден и спасшее Европу от магометанского нашествия, «набро­сило свой характер и, можно сказать, колорит на всю Украи­ну».

В статье о Малороссии Гоголь открыто разделяет укра­инский и русский народы, отдавая свои восторженные симпа­тии первому. Генезис обоих предопределен в его изложении двумя встречными миграциями XIII века, сопряженными с междоусобицами, вырождением южных славян и монгольским нашествием. То было «ужасно ничтожное время», когда мел­кие княжества и их подданные вели между собой нескончае­мую войну (отдаленный прообраз жалкой и бессмысленной сва­ры их потомков в "Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем"). В явном отличии от Западной Европы междоусобицы здесь не закаляли, а разлагали народный ха­рактер: «Народ приобрел хладнокровное зверство, потому что он резал, сам не зная за что. Его не разжигало ни одно силь­ное чувство — ни фанатизм, ни суеверие, ни даже предрассу­док. [Еще одна скрытая цитата из Ястребцова —Чаадаева]. От­ того, казалось, умерли в нем почти все человеческие страсти <...> Тогда история, казалось, застыла и превратилась в гео­графию: однообразная жизнь, шевелившаяся в частях и неподвижная в целом, могла почесться географической принадлеж­ностью страны»

Последовательность гоголевского вольнолюбивого украинофильства, с наибольшей яркостью продемонстрированно­го тогда же в Тарасе Бульба, не стоит, однако, преувеличивать. Он не возлагал особых надежд на современных ему «Козаков» — Товстогубов и Довгочхунов; в свои последние годы, если верить Г. Данилевскому, он даже сурово осуждал украинский нацио­нализм в лице Тараса Шевченко.

И тем не менее в его твор­честве надолго сохранилась геополитическая дихотомия: свободный, живой и живописный юг — рабский, болотно-равнинный и застывший север.

Под югом могли подразумеваться Ук­раина, Италия, Греция; под мертвенным севером — только Пе­тербург и Россия.

...современной ему европейской цивилизацией, ее представительными и пра­вовыми учреждениями он (Гоголь) интересовался очень мало — не боль­ше, чем историей России. Манящая «вольность» связывалась им главным образом с древними, преимущественно язычески­ми народами, увлекающими его красочную фантазию,- и со старой, поэтической Украиной, шумящей казачьей вольницей и мятежными тирадами Левка из Майской Ночи. Живую связь гоголев­ского вольнолюбия именно с Украиной, причем допетровской и доекатерининской, с Украиной, молчаливо противопостав­ленной им крепостнической России, уловили уже многие его современники (советские же исследователи предпочитали об­ходить молчанием националистическую специфику этой оп­позиции).

Согласно Гоголю, искусство XIX века, обострив внимание к детали, к частному, в процес­се «страшного раздробления» породило множество мелких «эф­фектов». Эта дробность, естественно, отвергается романтиче­ским сознанием автора, но в ней он видит и положительную сторону — «приготовление материалов» для «гения всемирно­го», синтетического, каким выведен у него и сам Брюллов, су­мевший, по его мнению, объять бесчисленные подробности единой гармонической «мыслью».

Тут, в принципе, уже про­свечивает поэтика Мертвых Душ, в которых Гоголь соединил опыт «дроб­ного», гротескно-натуралистического изображения,...с романтически всеохват­ной бесконечной «мыслью».

В плане гоголевской сюжетной символики этот переход к Мертвым Душам  будет тождествен переходу его героев от временной смерти, распада и негативной стадии об­ретения мудрости к стадии воскресения, просветления и новообретенной целокупности образа.

Византийские сентименты — от­части актуализированные насущной «греческой темой» — встре­чали некое, достаточно приблизительное, но ощутимое соот­ветствие в самом устройстве самодержавной монархии. В ка­ком-то смысле происходили «византизация» и «оцерковливание» государственных структур, не вызывавшие ни малейшего протеста у сервильной духовной цензуры, которая с обычной «кротостью» (выказываемой тогда, когда речь шла о видах пра­вительства) мирилась с этим карикатурным синтезом сакраль­ного и мирского.

Поощрял его и Николай, знавший, впрочем, цену своей бюрократии и даже создавший, во многом для борь­бы с нею, знаменитое III Отделение.