Сюжет Гоголя

Развивается смежный гностический мотив пожирания душ архонтами или демонами, сплетенный с фольклорным «кормлением покойников». В Мертвых Душах, вслед за Носом, спародировано евангельское «Слово, ставшее плотью»: у Собакевича души «что ядреный орех», он рассуждает о них, как «о хлебе». Ср. бесе­ду о душах между Чичиковым и Коробочкой: «Дело яйца выеденного не стоит», а после их покупки на стол подается «прес­ный пирог с яйцом»; наконец, купленные души вместе с «дель­ным словом» заедаются в городе рыбой, добытой полицеймейстером-«чудотворцем» (пародия на евангельское чудо с рыба­ми и на христианский символ рыбы-души).

Е. Трубецкой называет его типичным русским странни­ком, взыскующим Града Небесного. Можно, однако, сопоста­вить скитальчество позднего Гоголя и со стилем жизни его со­племенника Сковороды, который переходил из одного поме­щичьего дома в другой, расплачиваясь за приют мудрыми на­ставлениями. Но, в отличие от Сковороды, Гоголь обращает­ся за утешением к церкви, принимая суровую опеку отца Матвея Константиновского. Последний, судя по тому, что мы о нем зна­ем (бытовой аскетизм, осуждение супружества и светских раз­влечений), был характернейшим представителем тех, кого при­нято называть христианскими манихеями. В свои последние годы Гоголь обрел в церковных стенах именно тот гностиче­ский идеал, который тщетно искали его герои.

Биография Гоголя, включая и это паломни­чество, не дает, однако, никакого основания утверждать, буд­то он сумел излечиться от того страха перед Богом, который пронизывал все его существо с детских лет, а позднее приоб­рел гностическое выражение в его произведениях.
Все роли были сыграны — примиритель и совестный су­дья, всероссийский наставник, советник царя, вещий банду­рист, поющий славу честным чиновникам Божьего государства.
Вместо соборного христианского возрождения он доволь­ствуется его знаком, святой литургией как последним прибе­жищем магического сознания. Оставались молитва, монастырь, смерть. Он все еще мечтает о бегстве из России, помышляет о новом паломничестве в Иерусалим, об отъезде в Неаполь, Крым, Одессу, на родную Полтавщину — для спасения от русского хо­лода; собирается всерьез обосноваться на Афоне или же в Кон­стантинополе — на исторической родине Костанжогло — и да­ же учит новогреческий.

Помимо харизматического «учи­теля», в Гоголе живет вечный «ученик», которому также необ­ходима критика — вплоть до публичной оплеухи. Здесь он, ве­роятно, следует завету Иоанна Масона, писавшего о том, что суждения людей неприязненных и враждебных всегда полез­нее человеку, чем похвалы друзей, потому что открывают ему те пороки, от которых он должен избавиться. Такое христиан­ское смирение, предполагающее множественность точек зре­ния и критический взгляд на самого себя, есть, согласно Ма­сону, гарантия объективности, стремление к которой тоже по­стоянно декларирует Гоголь.

АВТОРСКИЙ СУД И ОЧИСТИТЕЛЬНОЕ ПРИ­МИРЕНИЕ. Поэма становится очистительным гоголевским судом над миром, но, при всей резкости намеченной альтер­нативы, судом сравнительно милостивым, и, как в Вечерах..., на­правленным на избавление персонажей от власти дьявола.   Поскольку гегелевская идея синтеза, замешанная в Рос­сии второй половины 1830-х годов на натуралистической по­этике, подтягивалась у Гоголя к идее примирения с действи­тельностью (сложно взаимодействовавшей всё с той же зада­чей очищения этой действительности), постольку благодушно смягчалась у него и общая рисовка карикатурных образов, по­данных, как известно, в тонах диккенсовского и филдинговского юмора. В этом смысле Чичиков, помещики и пр. поль­зуются бесспорной симпатией автора, несколько подрывающей все его обличительные тирады. Здесь наиболее ярко сказыва­ется та любовь автора к «детям своего воображения», в отсут­ствии которой Гоголь позднее упрекал Лермонтова.

«ВСЕЧЕЛОВЕК» И ВОПЛОЩЕНИЕ РОССИИ.
Теперешние чичиковские операции с именами вроде бы по­зволяют сопоставить этот «хвост» со «страшным червем» пред­принимательства, скрывающимся под приятной личиной, но все дело в том, что к маскировке облик героя целиком не сво­дится. Безличный, почти статистически усредненный образ Чи­чикова есть одновременно фокусированное, персонифициро­ванное усреднение всей России и некоего общечеловеческого типажа, стадиально развернутого в портретах помещиков и оби­тателей города.

Эта общечеловеческая суть якобы таинствен­ного героя — весомая лепта в масонский генезис поэмы, и, если читателю предлагается отыскивать в себе «частицу Чи­чикова», то здесь мы имеем только повторение херасковской сентенции, замыкающей похождения Неизвестного в «Бахариане»: «Знай, что повесть странная сия / Может быть исто­рия твоя».

... беззаконные махинации Павла Чичикова, претворяющего мертвые, бумаж­ные, «несуществующие» души в живительную реальность «при­обретения», имеют и обратный, глубоко позитивный смысл, в рамках которого фигура протеического «приобретателя» душ обнаруживает функциональное сходство <...> с образом другого «приобретателя» — апостола Павла, давшего себе такую характеристику: «Бых Иудеем яко Иудей, да Иудея приобрящу, подзаконным яко подзаконен, да подзаконныя приобрящу, беззаконным яко беззаконен <...> да приобряшу беззаконныя <...> Всем бых вся, да всяко некия спа­су» (I Кор 9:20-22)
<...>
тема освобождения души и слова здесь трансформируется в фиктивные купчие со списками кресть­янских имен, выполняющие ту же функцию, что и фальши­вый паспорт беглеца-Носа или пародийные паспорта сектантов-«странников» («бегунов») — самого бескомпромиссного от­ветвления старообрядчества.
<...>
Покидая со списком мертвых и беглых душ последнего, пятого помещика, Чичиков издает носом трубный глас, кото­рый, как мы помним по Библии, возвещает свободу обитате­лям земли (Лев 25) и Страшный Суд. В то же время этот труб­ный звук, как подметили С. Гончаров и А. Гольденберг, род­нит Чичикова с его новозаветным патроном, Апостолом Пав­лом. Ибо, согласно Сковороде, Павел, стремящийся «приобре­сти человека» и воскрешающий его из мертвых, — это «труба вселенной» («Разглагол о древнем мире»).

... пять гоголевских помещиков являют собой как бы суммарный образ падшего ангела, кор­респондирующий с образом России как падшей Софии.
В валентинианском мифе София, отлученная от горнего света, претерпевает ряд тягостных эмоциональных состояний.
Это: 1) печаль, тоска, вызванная неспособностью удержать свет;
2) страх потерять жизнь; 3) замешательство, смятение либо оже­сточение, исступление, ярость; 4) невежество или неведение, объединяющее на своей основе все предшествующие состоя­ния; и наконец, 5) переходная стадия — обращение, поворотный пункт, источник бытия, промежуточного между материей и духом, тьмой — и утраченным светом. <...>

Этой стадиальности у Гоголя в какой-то мере отвечает сама последовательность расположения портретов, заслужива­ющих теперь нового, более обстоятельного рассмотрения под углом теософских концепций, отождествлявших преисподнюю с царством страстей.

Итак, Чичиков посещает:
1) скучнейше­ го Манилова, в «пепельном» облике которого преобладают чер­ты мечтательной меланхолии;  2) охваченную страхом Коробоч­ку («помещица испугалась необыкновенно»); 3) вспыльчивого и сварливого Ноздрева, чье поведение, как и ответное замеша­тельство героя, не требует, видимо, комментариев; 4) косного невежду Собакевича («Толкуют — просвещение, просвещение, а это просвещение — фук!»); 5) Плюшкина, в котором матери­альное начало разложилось в «прореху», а с другой стороны — в символический сад. Именно последнему помещику, замыка­ющему собой портретную галерею, предстояло духовно возро­диться (да и главу о нем Гоголь читал на Страстной, «перед са­мой заутреней Светлого Воскресения»).

...глубинная идеологическая подоснова гоголевско­го абсурдизма 30-х годов — утрата миром Логоса: мудрости, кра­соты и истины как организующего, связующего сакрального начала <...>
Вместо былого синтеза духовной и материальной сфер дано — гностическое по происхождению — соединение элемен­тарной, разбухшей вещественности с примитивными психиче­скими импульсами (страстями).

Дух исторгнут из мира вместе с Логосом. Если, как ска­зано в Старосветских Помещиках, «душа стосковалась за человеком», то бесспорным выводом из этого будет тот парадоксальный факт, что человек вполне может обходиться без души. Но под «душой» у Гоголя подразумевается именно дух -  сокровен­ный внутренний человек,<...> противопос­тавленный у Павла и христианских мистиков-дуалистов, древ­них (Иустин-Мученик, Макарий Великий, Августин и пр.) и новых (включая сюда Сковороду и русских «духовных христи­ан», а также масонов вроде Лопухина), душе как мертвенной ментальной оболочке «страстей» или животному началу.

...российские идеологические те­ чения 30-40-х годов (XIX века)были частью европейского умонастрое­ния, охваченного тягой к примирению веры и знания и рели­гиозно-социальным утопизмом. Сама установка различных рус­ских идеологов и писателей на синтез духовного начала с по­ вседневной жизнью, на «просветление» Промыслом природы и социума обусловливала, в свою очередь, некоторую встреч­ную «католизацию» общественного мышления (весьма после­довательно и потому шокирующе достигнутую Чаадаевым).

Осо­бенно дружественно уваровское министерство изначально от­носилось к аббату Ботену. Обличая хаотические западные раз­доры и нескончаемую свару ложных авторитетов, объясняемую повсеместным эгоизмом, слепым культом своего «я», Ботен, в качестве альтернативы, призывает к всехристианскому сплоче­нию человечества и к обретению целостного соборного знания (тут, кстати, еще один источник теории «целостной личности» И. Киреевского и вообще славянофильской доктрины), кото­рое должно опираться на несокрушимую веру.