Сюжет Гоголя

...вдобавок ко всему отрицает и животворный подвиг Петра Великого, которому приписывалось богатырское преоб­ражение России. Петр, напротив, наделяется у Гоголя демоно­логическими коннотациями и связывается с европейским «чис­тилищем» (переиначенный Петр-Ключарь); все его усилия ока­зались бесплодны:

«Вот уже почти полтораста лет протекло с тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистилищем просвещенья европейского <...> и до сих пор остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же бес­приютно и неприветливо все вокруг нас, точно, как будто бы мы до сих пор еще не у себя дома, не под родной нашей кры­шей, но где-то остановились бесприютно на проезжей дороге, и дышит нам от России <...> почтовой станцией». Спаситель­ ное же «богатырство» он вновь переносит с Петра отчасти на
самого себя, отчасти на будущих подвижников «званья и мес­та» — спасителей России.

Госу­дарственной службой для него (Гоголя) стала литература. Отныне на­мечается четкое должностное распределение: смех направля­ется на изобличение «недостатков русской природы», а мелан­холическое начало — на воспевание русских достоинств. Но для того чтобы уяснить и те, и другие, ему потребовалось познать человека при содействии книг «различных душеведцев», кни­ги же привели его ко Христу, поскольку «в Нем ключ к душе человека».

Параллельно Гоголь анализировал собственную душу и пришел к выводу, что «писать о высших чувствах и движени­ях человека нельзя по воображению». Так он начал «наблюдать над собой, как учитель над учеником».   Следует психоло­гический синтез: Гоголь занимается «человеком и душой че­ловека вообще, ее законами».

Мимикрия Чичикова в этом смысле тоже есть выражение идеи русского «синтеза». Ее преломлением в Мертвых Душах  Гоголь кон­ца 1830 — начала 1840-х годов мог быть обязан  своему ново­му другу Шевыреву. Последний в «Истории русской словесно­сти» писал, возвращаясь к своей любимой идее, что уже на за­ре русской истории богатырские песни народа указывали на его грядущее предназначение — посредничать между Азией и Европой. Причем, по Шевыреву, этот синтетический дар, о ко­тором говорили тогда по любому поводу, облекался именно в протеические формы, ибо сулил, что русский народ «прики­дываться будет оборотнем, то италиянским, то французским, то немецким, то английским, то каким хотите, не изменяя в  целом своей народной самостоятельности». Эта, высказанная еще де Сталь, мысль о постоянной русской мимикрии, потом, в период "Выбранных мест из переписки с друзьями", перельется у Гоголя в оценку Пушкина; у Дос­тоевского она, наряду с прочими идеологическими банально­стями, станет основой охранительной мифологемы о «всечеловечности» русского человека.

Чичиков бесконечно далек от этого идеала, но в своем приспособленчестве и «духе общения» он тоже подвержен его воздействию. С гладким и безликим лицом-копилкой, вобрав­шим в себя все типы, все протеические метаморфозы россий­ских равнин, и отождествлена у Гоголя его вышеупомянутая «маска», постоянно отодвигающая образ в «тайну», известную только автору. В Мертвых Душах этот всеведущий автор принимает на се­бя самого сотериологическую миссию, возлагавшуюся им ра­нее на художников — Вакулу и отца Григория.

ГОГОЛЬ И ЧИЧИКОВ. Скрытым, а потом явным опе­ратором превращений выступает сам повествователь, подви­зающийся то в непритязательном обличье скромного «холос­тяка», скитающегося по сирым российским просторам, то в ро­ли грозного мага и визионера, взмывающего над заворожен­ной Русью. Оба амплуа проецируются также на Чичикова, и, аккумулируя в себе два варианта бесконечности, он словно сжимает их в образе путешествующего «господина средней ру­ ки», «ни толстого, ни тонкого», чтобы затем, в беге символи­ческой тройки, вырасти в олицетворение русскости и тогда ус­тупить место самому повествователю как своему метафизиче­скому alter ego.

С точки зрения русской специфики существенно, что ловля и скупка душ, про­изводимые Чичиковым, строящим богатство на трупах («наро­ду, слава Богу, вымерло немало»), в старообрядческом и вооб­ще народно-религиозном мифотворчестве прямо ассоцииру­ются, как настойчиво подчеркивает сам Гоголь, с деяниями Ан­тихриста; последний мотив вновь заставляет нас вспомнить, конечно, о Петре Первом и его пресловутой подушной пода­ти, которую сектанты связывали с «Рукописанием Адамовым» и со старой богомильской темой захвата душ Сатаной.

Если мотивы маниловской скуки и уныния сплетены именно с этой травелогической темой, то с другой сопряжено приторное и вязкое радушие хозяина. В этом втором своем зна­чении — как начальная станция паломничества — «Заманиловка» выказывает не менее очевидное родство со всеми коварны­ми локусами, единственная функция которых, особенно на ран­них этапах восхождения, состояла в том, чтобы заманить к се­бе неопытного путника, соблазнить, околдовать его. <...> Прообраз таких пространств — всевозможные оазисы мнимого блаженства, античные острова искусительниц и т. п.     В случае Манилова вся эта утопическая линия отнесена к сфере его пустых и приятных грез об идил­лии неразлучной дружбы с Чичиковым.

Задрапированный в пародийно-сентименталистские тона образ Манилова, который открывает собой помещичью кунсткамеру, несет, однако, наибольший символический заряд и наделен наибольшей сложностью с точ­ки зрения своего религиозного генезиса и пространственной се­мантики.   В нем, среди прочего, скрестились две травелогические модели, задействованные в Мертвых Душах, точнее, два отправных пункта каждой из них: один, уже упомянутый, — это первая фаза нисхождения в ад;   другой — исходная точка паломниче­ства, духовных скитаний. Итак, в первом своем амплуа усадь­ба Манилова — это типичный лимб, бесплодный, окантован­ный пеплом и выдержанный в тускловато-бесцветной ауре:
«Темнели вдоль и поперек серенькие <...> избы <...> нигде между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени; везде гля­дело только одно бревно <...> День был не то ясный, не то мрач­ный, а какого-то светло-серого цвета».
Это гуманизированный фон того же самого загробного царства, которое у Штиллинга дано как первая страна ада:
«Безмолвный сумрак простирался по всему небесному прост­ранству! <...> Все кажется тень только»; «Здесь не видно никакой травки; все, что инде прорастает, носит на себе печать смерти и тле­на; и земля сама кажется черным хрящем и пеплом».

Многолетняя эмиграция начинается в 1836 году с того, что Гоголь после представления Ревизора бежит из России от ос­меянных им чиновников, как Левко — от разъяренного Голо­вы. Любовь к отчизне, которую с тех пор он тоже деклариру­ет в некоторых своих посланиях, предусмотрительно ограни­чивается чисто спиритуальным единением с нею.

«Ни за что на свете не возвращусь скоро. Долго, как можно долее буду в чужой земле, — пишет он из Гамбурга Жуковскому летом 1836 года. — И хотя мысли мои, мои труды будут принадле­жать России, но сам я, но бренный состав мой будет удален от нее».

В марте 1841-го он пишет особо чуткому на этот счет С. Аксакову о своей «русской груди» и «русском чувстве люб­ви к отечеству». Но и теперь его наезды в Россию всякий раз оборачиваются мучительной тоской и паническим бегством на Запад: «Из этой ли снежной берлоги выставлять нос и еще писать? <...> Вы уже знаете, какую глупую роль играет моя странная фигура в нашем родном омуте, куда я не знаю, за что попал. С того времени, как только ступила моя нога на род­ную землю, мне кажется, как будто я очутился на чужбине»;
«Теперь я вижу, что мне совсем не следовало приезжать <...>.
Меня томит и душит все, и самый воздух» (Балабиной, январь и февраль 1842 года).

Но удивительный сдвиг в сторону официальной России, да еще в то самое время, когда он поносил ее религиозно-бюрократи­ческие святыни в Носе , Невском Проспекте и других вещах, нельзя все же объяс­нить только эмоциями или тактическими соображениями ... хотя, несомненно, присутствовали и эти последние — Гоголь всегда старался ладить с начальством.
Вероятнее другое. Он изначально был равнодушен к по­литике как таковой, а знакомство с парижской журналистикой и парламентскими дебатами во второй половине 1830-х годов привело к тому, что равнодушие сменилось стойким отвра­щением к шумной политической суете.

Западное либеральное мышление, базирующееся на полемическом плюрализме и ин­дивидуализме, борьбе групповых интересов, смягчаемой компро­миссом, и юридических принципах, смягчаемых крючкотвор­ством, было внутренне совершенно чуждо его косному соци­альному мировосприятию, которое вечно разрывалось между анархической разрушительной волей и суровым патриархаль­ным диктатом, умащенным жертвенной «любовью».

Не забу­дем, что и «воля» зачастую корректировалась у него жесткой, хотя и ответственной патриархальной властью, формирующей народ, — властью племенных вождей, литовских князей, гет­мана, кошевого и т. д.

В «Размышлениях Мазепы» (1834) он (Гоголь) уже непосредст­венно сталкивает свободную и самобытную Украину с крепостной Россией, тиранически управляемой Петром: «Народ, соб­ственно принадлежавший Петру издавна, <униженный> раб­ством и <деспотизмом> [Вариант: "закаленный в рабстве, по­терявший характер"], покорялся, хотя и с ропотом <...> Их не­ обыкновенный правитель стремился к тому, чтоб возвысить его, хотя лекарства его были слишком сильные. Но чего мож­но было ожидать народу, так отличному от русских, дышавшму вольностью и лихим козачеством, хотевшему пожить своею жизнью?».

Зато католическая Польша, напротив, упомянута тут с симпатией и названа, в пику России, «единоплеменницей» Украины.

Сами же эти насквозь коррумпированные власти денно и нощно пеклись о своей сакрализации. Официальный жаргон выспренно твердил о «священных законах» (на каждом шагу по­пиравшихся их хранителями), «о священных обязанностях служ­бы» и «священном уважении к начальникам».

«Государственная идея, — не слишком утрируя ситуацию, писал Н. Любимов, — в практике жизни приняла исключительную форму "начальства".
Начальство сделалось все в стране»; «Обыватель ходил по ули­це, спал после обеда в силу начальнического позволения; при­казный пил водку, женился, плодил детей, брал взятки по мило­сти начальнического снисхождения. Воздухом дышали потому, что начальство, снисходя к слабости нашей, отпускало в атмо­сферу известное количество кислорода. Рыба плавала в воде, пти­цы пели в лесу, потому что так разрешено было начальством».

Первые, еще школьные литературные опыты Гоголя «бы­ли почти все в лирическом и серьезном роде». Вместе с тем свою природную меланхолию он вытеснял уже тогда «шутка­ми», как бы предугадывая в них комическое и сатирическое направление своего творчества. Именно в этом, пока устном, жанре он выказал, по оценке слушателей, умение «угадать че­ловека». Чтобы «развлечь себя», избавиться от гнетущей тос­ки, юный Гоголь начал создавать свои первые юмористичес­кие произведения, «вовсе не заботясь о том, зачем это, для че­го и кому от этого выйдет какая польза». Все свое раннее твор­чество Гоголь объясняет этой, так сказать, лечебной потреб­ностью, ибо суть гоголевского призвания, как он понимал его изначально, состояла не в писательстве, а в какой-то еще не ясной ему службе «для общего добра».

Так сосуществуют в Мертвых Душах два типа «бесконечной идеи»:
бытовая российская «натура», уходящая в мозаику гротескных коловращений, и лирическая бесконечность авторского огляда России. Первый ряд постоянно травестирует и пародирует собою второй (Вудворд), подобно тому, как Россия — «прост­ ранное государство» и богатырь-Собакевич служат ироничес­ким комментарием к бесконечной Руси и ее грядущему «бога­тырю», витающему перед пророческим взором повествователя;
но в принципе обе бесконечности — так сказать, отрицатель­ная и положительная — устремлены к слиянию, обусловленно­му «синтетическим» направлением эпохи и соответствующей эволюцией Гоголя.