О людях, котах и маленьких собаках

За удовольствием — это не к романтикам, нет. Качественный романтик способен накормить свою оголодавшую женщину восемью видами мороженого, от фисташкового до малинового с лепестками роз. Он станет неторопливо подносить ложечку к ее губам, любуясь тем, как мило она приоткрывает ротик — птичка, вылитая птичка! — в то время, как его птичка будет жевать мороженое и мещански желать борща.
Настоящий романтик, представляя себе романтичный поступок, видит в первую очередь себя в ореоле этого сказочного действия...
Если вектор внимания вдруг перемещается с субъекта на объект, романтический поступок становится уже заботой. А забота — это так скучно, так приземленно. Ну накормил ты ее борщом. Снял с ее подбородка кусок вареной капусты. И что? Откуда взяться красоте, если твоя любовь сидит, сыто и бессмысленно таращась перед собой, как обожравшийся килькой кот, а на губах у нее вместо шоколадного сиропа пошлая сметана?

Зачем на самом деле является кошка, не знает никто. В глубине души люди смутно ощущают, что когда ладонь их ложится между кошачьими ушами, где-то из леса вырастает радуга. Или над пустынной планетой Муархдыщ проливается громкий теплый ерь. Или две тысячи леммингов стекленеют глазами, отдают честь и слаженно шагают к ближайшему обрыву над морской пропастью. Что бы ни происходило, это не имеет прямого отношения ни к человеку, ни к самой кошке. Но где-то натягивается тонкая струна, заводится небесная шарманка и льется неслышная нам музыка сфер.

Но зато у нее было в избытке того очарования и солнечного магнетизма, что сейчас коротко и емко называют няшностью.

Если бы не это, Геша закончила бы свои дни в кастрюле. Даже очень терпимые к ней хозяева иногда мутились рассудком и видели в ней не домашнего питомца, а бегающий по какому-то недоразумению холодец. Потому что вредоносность Геши, даже если измерять ее в моем слабоумном коте Матвее, равнялась где-то трем мейн-кунам. Попросту говоря – зашкаливала.

Геша вскрыла и перелопатила паркет. Две комнаты выглядели так, будто там кроты под бутиратом копали картошку. Геша смолола в пыль плинтусы. Геша рвала и терзала нежные тела диванов и кресел, жевала шторы, подтачивала ножки стульев. Это была убийца интерьеров во плоти. Никакая бригада таджиков не может сравниться по разрушительной силе с одной маленькой, полной энтузиазма свиньей.

Поняв, что муж воображает себе одну картину страшнее другой, и все ведут к разводу, моя приятельница сдалась. Саша, я купила тебе в подарок радиоуправляемый вертолетик, жалобно сказала она, и пыталась его запустить. А он врезался в люстру!

Она ожидала, что это объяснение снимет всю напряженность, скопившуюся в телефонной трубке за последние пять минут. Что супруг рассмеется. Или посочувствует ей. В крайнем случае – спросит, что это была за модель.

Вместо этого последовало несколько секунд гробового молчания.

– Ты запускала мой вертолет, – прошептал, наконец, муж. Юлий Цезарь, услышав его, переиграл бы свое «И ты, Брут!»...

– А сама-то ты чем занимаешься? Вот конкретно сейчас, а?

Не знаю, какого ответа он ожидал. Возможно, я должна была признаться в каком-нибудь откровенном душераздирающем мещанстве вроде маникюра или варки борща, и после этого, найдя в своем глазу не просто бревно, а полноценную лесопилку, устыдиться и зарыдать. Или наоборот: сообщить, что я одной рукой лечу больных лейкемией, а другой разливаю воду и раздаю презервативы детям Африки – и тогда зарыдал бы уже он.

– Брею попу морской свинье, – ответила я.

Это была правда. У меня сидела тогда на передержке свинья чрезвычайной лохматости, приученная терпеть триммер.

Знакомый замолчал. Не знаю, какие бездны открывались ему, пока он осмысливал мои слова. Что можно сказать о личности человека, бреющего свинью? Добр ли он? Духовен ли?

И еще вокруг водились разные животные, а я их спасала, приносила домой и выхаживала.

Так в нашем доме появился птенец чайки.
Я подобрала его на берегу реки и, причитая "бедненький, как же ты без мамочки", потащила домой. Мамочка за моей спиной облегченно перекрестилась и пошла растить нормальных птенцов, чтобы выросли настоящими чайками, а не как этот.

Птенца я назвала Изольда. Хотя мои близкие называли его такими словами, каких вообще-то в нашей семьей не произносили. Только папа, как самый деликатный, говорил про Изольду "это". "Где твое, ну... это? Господи, убери немедленно, я только спросил!"

На свежего человека Изольда производила сильное впечатление. Если взять кусок сырого мяса, отбить, сформовать в котлетку, испугать до пупырышек  и воткнуть в него три лысых пера, то получится Изольда. Прибавьте улыбку Гуимплена и оценивающий взгляд доктора Лектора и вы поймете, почему в корзинку с Изольдой благоразумные люди старались не заглядывать.

И еще она орала.