Цитаты из книги Книга образов

IV

Как одиноко все и как бело. А в белом замке тихо бродят тени. Кругом стена из вьющихся растений, и все дороги к замку замело.

И небо, как совиное крыло, нависло над белеющим порталом… Тоска блуждает по пустынным залам, забыв о времени, — оно ушло…

Перевод Т. Сильман

IV

Над белым замком все белым-бело. В зеркальный зал крадется слепо ужас. Вцепился в стены плющ, предсмертно тужась. Дороги в мир давно перемело.

Пустое небо виснет тяжело. И к двери мимо белых балдахинов тоска прокралась. Но, часы покинув, куда-то время умирать ушло.

Перевод С. Петрова

I

Господь, большие города уже потеряны навеки; здесь злые, пламенные реки надежду гасят в человеке, здесь время гибнет без следа.

Живут здесь люди скверно, тяжело, в лачугах темных, как в преддверьи ада, запуганное, загнанное стадо… Земли твоей и свежесть и отрада — все это навсегда от них ушло.

А под окошком вырастают дети, такие тихие и бледные в тени, и где им знать, что есть цветы на свете, порывы ветра, солнечные дни,- они молчат, они всегда одни.

И молодые девушки в печали хотели бы от жизни отдохнуть; а то, чего они так робко ждали, не сбудется, и одинок их путь. Их материнство — тайное страданье в каморке тесной, приговор судьбы, а дальше — ночи сдавленных рыданий и годы без стремлений, без борьбы. И смерти мгла взамен постели брачной, и нет им счастья самых жалких крох; они уходят медленно и мрачно, их смерть — как нищенки последний вздох.

Нас не лишить ни гения, ни страсти: одно другим по воле вечной власти должны мы множить, - но не всем дано в борьбе до высшей чистоты подняться, лишь избранные к знаниям стремятся, рука и труд сливаются в одно.

Чуть слышное от них не смеет скрыться, они должны успеть поднять ресницы, когда мелькнет мельчайший мотылек одновременно не спуская взора с дрожащей стрелки на шкале прибора, и чувствовать, как чувствует цветок.

Хотя они слабы, как все созданья, но долг велит (иного нет призванья) от самых сильных не отстать в борьбе. Где для других - тоска и катастрофы, они должны найти размер и строфы и твердость камня чувствовать в себе.

Должны стоять, как пастырь возле стада; он словно спит, но присмотреться надо к нему, и ты поймешь - не дремлет он. Как пастырем ход вечных звезд измерен, так час и путь избранникам доверен созвездий, бороздящих небосклон.

И даже в снах они стоят, как стражи: улыбки, плач, реальность и миражи глаголют им… Но вот в итоге плен; жизнь или смерть колени им сломила, и миру этим новое мерило дано в прямом изломе их колен.

Как мало ты жила, когда сравнишь с годами те часы, что ты сидела, клоня, как ветку, будущность свою к зародышу в утробе, - ко вторично начавшейся судьбе. О труд сверх сил! О горькая работа! Дни за днями вставала ты, чуть ноги волоча, и, сев за стан, живой челнок гоняла наперекор основе. И при всем о празднестве еще мечтала. Ибо, как дело было сделано, тебе награды стало жаждатьсях как детям в возместку за противное питье, что в пользу им. Так ты и рассчиталась с собою; потому что от других ты слишком далека была и ныне, как раньше, и никто б не мог сказать, чем можно наградить тебя по вкусу. Ты ж знала. Пред кроватью в дни родин стояло зеркало и отражало предметы. Явность их была тобой, все ж прочее - самообманом; милым самообманом женщины, легко до украшений падкой и шиньонов. Так ты и умерла, как в старину кончались женщины, по старой моде, в жилом тепле, испытанным концом родильницы, что хочет и не может сомкнуться, потому что темнота, рожденная в довес к младенцу, входит, теснит, торопит и сбирает в путь.

(ПО ОДНОЙ ПОДРУГЕ РЕКВИЕМ)

В аллее затаилась глубина; он шел, - вокруг все тускло зеленело, прохлада в мглистый плащ его одела, как вдруг на том конце, как из окна,

откуда то из пламенного лета фигура женская взялась, вся солнечными бликами одета, гонимая вперед волнами света, и, вся переливаясь и светясь,

она несла с собою брызги эти, плыл в белокурых всплесках каждый шаг… И вдруг, как будто канув в полумрак, глаза возникли, словно на портрете,

и ожили, вплоть до дрожанья век, черты лица, как будто вновь рождались… В тот миг они друг с другом поравнялись, все стало вечным, и ушло навек.

НОЧНОЙ ВЫЕЗД

Санкт - Петербург

Тронули лихие вороные, двух орловских рысаков полет… Фонари, колонны, постовые молча промелькнули у ворот. Непривычно тихо и светло… По Неве, по мостовой торцовой и по набережной дворцовой нас как вихрем пронесло.

В этом полуобморочном бденьи где земля? Где небо? Где река? Летний сад в задумчивом томленьи… И летят копыта рысака мимо легких этих изваяний, мимо неуснувших этих зданий, мимо их дремотных очертаний…

Город будто перестал в тот короткий миг существовать, продолжая только умолять, как больной безумец, о покое, словно в голове его царит путаница давняя, и мысли паутиной жесткою нависли, перевоплощенные в гранит, а гранит - он чувствует - в ночное небо непомеркшее летит…

Зачем, зачем?.. Была такая тишь, И вдруг твои мечты зашелестели Шагами вдоль оград… Зачем свирели Не выронишь, души не пощадишь?

Зачем, зачем?.. Звучанье - как темница, Где быть самим собой перестаешь; Пусть жизнь сильна - еще сильней цевница, Когда, тоскуя, жизнь в нее вдохнешь.

Молчанья дай душе, чтоб возвратилась Туда, где, беспечальны и безмерны, Венчают Мудрость, Молодость и Милость Того, кто ускользнул от сладкой скверны

Как крыльями устало бьет душа! Затем ли ты влечешь ее над бездной, Паденьем и молчаньем устраша, Чтоб возвратилась робко, чуть дыша, Ко мне под окна музыкой любезной?

Видишь цветы, приверженные земному? Нашу судьбу мы даем их судьбам взаймы. Откуда нам знать! Отцветают они по иному, по нашей вине; их раскаянье - мы.

Воспарило бы все, но каждый из нас - тяготитель, Восхищенный собственным весом вещам во вред; каждый из нас для них суровый учитель, налагающий на вечное детство запрет.

Если во сне с тобою вещи едины, ты меж собой и меж ними границу стер, и даже днем ты делишь с ним глубины.

Они цветут, признавая тебя своим другом, новообращенным среди сестер, тихих, которым сопутствует ветер над лугом.