Цитаты из книги Нулевая степень письма

Автор пишет, чтобы обращаться к свободе читателя.

Писатель, как и любой человек, не выбирает свой язык, не выбирает он и свой стиль, зато он может и даже обязан выбирать свое письмо.

В литературном тексте различаются три уровня: язык, стиль и письмо. Язык — заданная обществом система правил, стиль — чисто индивидуальные особенности словесной практики, а письмо — социально значимый способ применения языка, принятый в той или иной культуре, среде, группе.

Попав в школьную хрестоматию, сделавшись, по выражению русского поэта, «достояньем доцента», теория утрачивает себя, усыхает до нескольких оторванных от контекста тезисов, которые сам их автор с трудом опознаёт как свои.

Классические труды несводимы к пересказу или к отрывкам, которые можно из них извлечь.

Без реальной — а отнюдь не мистической или сугубо номинальной — универсальности социального мира не может существовать и универсальность языка.

Даже если писатель выносит обвинительный приговор Литературе, то тут же откладывает его исполнение, а Литература пользуется этой отсрочкой, чтобы вновь подчинить себе писателя.

Каждый писатель уже в момент творческого рождения начинает в себе судебный процесс против Литературы.

Трагедия письма в том, что всякий сознательный писатель вынужден вступать в борьбу с всесильными знаками, доставшимися ему от предков, знаками, которые из недр инородного прошлого навязывают ему Литературу, словно некое ритуальное действо, а не как способ освоиться жизнью.

Писатель вдруг обнаруживает трагический разлад между тем, что он делает, и тем, что он видит.

Писатель ощущает всю широту и свежесть нашего мира, но, чтобы выразить их, располагает хотя и ослепительным в своем великолепии, но зато омертвевшим языком.

Мысль не способна существовать помимо языка.

Из всех возможных средств изображения действительности усвоение реальных языков является для писателя наиболее человечным литературным актом.

Благодаря языку человек открыт для разгадки, его выдает сама правдивость языковой формы, не подвластная его — своекорыстному или благородному — желанию солгать о себе.

Став классиком, писатель превращается в эпигона своего собственного раннего творчества; общество объявляет его письмо одной из многих литературных манер и тем самым делает узником его собственного формотворческого мифа.

Язык Малларме — это язык самого Орфея, который может спасти любимое существо, лишь отказавший от него, и тем не менее не удерживается и слегка оборачивается назад; язык Малларме — это язык Литературы, приведенной наконец к порогу Земли Обетованное, т. е. к порогу мира без Литературы, хотя свидетельствовать об этом мире могут всё же одни только писатели.

Всякое молчание формы не будет обманом лишь тогда, когда писатель обречет себя на абсолютную немоту.

Процесс разложения языка, всё более и более усугубляющий его беспорядочность, способен привести лишь к молчанию письма.

Он мог создать пышное, хотя и обреченное на смерть слово.

Реалистичное письмо не чревато ничем, кроме прециозности.