Блейк

[Иллюстрации к Книге Иова]. «[они] стоят на высочайшем уровне в определенном смысле воображения и выразительности; примененный в них способ достижения некоторых световых эффектов также послужит для вас весьма полезным примером. В отношении выразительности резкого и мерцающего освещения Блейк даже более велик, чем Рембрандт». -(Джон Рёскин).

Мрак перемешан со светом на моем перепаханном поле. -(Блейк, "Иерусалим").

Мне не хотелось бы стяжать себе земную славу, ибо любая природная слава, какую обретает человек, бесконечно далека от его славы духовной. Я ничего не хочу делать ради выгоды. Я хочу жить ради искусства. Мне ничего не нужно. Я совершенно счастлив. -(Блейк).

Молодой художник Джон Джайлз называл его «божественным Блейком», который
«видел Бога и разговаривал с ангелами».

«Гений, — писал он [Сэмюэль Палмер] через год после первой встречи с Блейком, — это безудержное посвящение всей своей души божественному».

Сэмюэль Палмер на всю жизнь запомнил некоторые строчки из тех, что некогда читала ему няня:
"О человек, твой краток день!
Ты — греза грез! Ты — тени тень!"

Себя унизив самого,
Ты унижаешь Божество...
Ведь ты и сам — частица Вечности.
Молись своей же человечности. -(Блейк).

«Иерусалим» — это эпос исключительной силы и красоты, требующий ни больше ни меньше как перелома в нашем понимании человеческой истории и человеческой личности; совершенно ясно, что Блейк смог сказать нечто чрезвычайно значительное и удивительное, что и теперь, двести лет спустя, важно глубоко осознать и правильно понять. Это произведение устанавливает истинность всего, что Блейк написал и изобра-
зил прежде.

Мы смотрим в Библию весь день:
Я вижу свет, ты видишь тень. -(Блейк).

Кэтрин — пример величайшей преданности, практически не имеющий параллелей в истории английского искусства, и можно по справедливости сказать, что без Кэтрин Блейк ни одно из великих творений ее мужа не появилось бы. Мы мысленно кланяемся ей сейчас, двести лет спустя, представляя, как она сидит возле мужа в их маленькой комнатке дома близ Оксфорд-Стрит.

Ничего нового не происходит, существование одинаково... Имена меняются, а вещи не меняются никогда. -(Блейк).

Казалось, яркость его духовного видения заставила померкнуть мир вокруг, и Блейк остался вместе с женой в одиночестве.

Средоточие всех вещей — человек, он — срединная точка между небом и землей... Небо — это человек, а человек — небо, и все люди вместе — единое небо, а небо есть не что иное, как един человек. -(Парацельс).

[Картина "Страшный Суд" Блейка]. Воля и желание, любовь и ненависть, Воскресение и Грехопадение:
здесь видно, как все это исходит от Спасителя и возвращается к Нему.

...искусство Блейка — это искусство становления и движения...

Вот что меня спросят: когда встает солнце, разве ты не видишь круглый огненный диск, похожий на гинею? О нет, нет! Я вижу бессчетное множество небесных сонмищ, восклицающих: Свят, Свят, Свят Господь Бог наш Всемогущий! -(Блейк).

В рассказе о большом «Видении Страшного Суда» он повторяет один из важнейших постулатов своего мировоззрения: «Лишь умственные вещи подлинны. А что зовется телесным — то никто не ведает, где его местопребывание: оно — во лжи, и существование его — обман».

Чем больше презрения и проклятий сыпалось на него от мира, тем решительнее отряхивал Блейк его прах со своих ног. Порой кажется, будто он упивался скорбью, будто стремился к своей Голгофе. Он — на кресте, а мир со смехом проходит мимо.

[Иллюстраций Блейка к "Потерянному раю" Мильтона].

Кажется, он наделяет Мильтона героическим звучанием Микеланджело и в то же время творит иератичную и симметричную композицию, вызывающую в памяти религиозные мотивы Средневековья. Возникает необычайно могучее сочетание, и Блейку удается создать полностью оригинальную религиозную картину, в которой ярко раскрываются все составляющие его искусства.