Тихий американец

Я - корреспондент, со специальным пропуском, там сказано, куда можно, а куда нельзя. Моё дело - лететь в Ханой, до аэропорта. Там нам дают машину до корреспондентского пункта. Оттуда для нас устраивают полёт над городами, которые французы захватили, и показывают - вот наш трёхцветный флаг. А чёрт его знает, какой там флаг - сверху не видать. Потом начинается пресс-конференция и полковник нам объясняет, что мы видели. Потом мы сдаём телеграммы цензору. Потом выпиваем. Потом летим назад.

- Как там война, Билл?

- Большая победа к северу от Ханоя. Французы заняли две деревни, хотя раньше они нам не говорили, что сдали их. Большие потери у вьетминьцев. Свои потери французы еще не подсчитали, сообщат нам на той неделе.

- Ходят слухи, что вьетминьцы прорвались в Фатзьем, сожгли храм, выгнали епископа.

- Про это нам не скажут. Это же не победа.

Двухсотфунтовая бомба убивает без разбору. Сколько мертвых полковников оправдывают смерть младенца или велорикши, когда вы сколачиваете национально-демократический фронт?

Никто не желает напоминаний о том, как мало мы стоим, какой стремительной, простой и безликой бывает смерть.

Не лучше ли нам всем просто принять факт, что люди не понимаю друг друга: жена мужа, любовник любовницу, родитель ребенка? Наверное, для этого люди и изобрели Бога - существо, способное на понимание.

Обладание уже само по себе причиняет боль: мы слишком бедны душой и телом, чтобы обладать без гордыни или принадлежать, не чувствуя унижения. Я был даже рад, что моя жена обидела меня снова, – я слишком долго не вспоминал о том, как она страдает, а это было единственным моим искуплением. К несчастью, во всякой борьбе страдают невинные. Повсюду и всегда слышен чей-то одинокий плач с вышки.

Страдание не увеличивается от умножения: кто-то один может вмещать все муки мира.

Рано или поздно ... человеку приходится определяться. Чтобы остаться человеком.

Человек никогда не знает другого человека

В момент шока боли почти не испытываешь; она накатила часа в три ночи, когда я принялся планировать свою дальнейшую жизнь и проводить инвентаризацию воспоминаний, подлежавших стиранию.

Если бы только можно было любить, не причиняя страданий.

У «долларовой любви» благие намерения и чистая совесть, а остальные могут идти ко всем чертям.

Если Бог есть, то он так огромен, что для каждого выглядит по-своему.

Его убили, потому что он был слишком невинен, чтобы жить.

В молодости каждый из нас – это джунгли сложностей. С возрастом мы становимся проще.

Время порой мстит, но месть часто получается угрюмой.

Невинность всегда молча взывает о защите, хотя, как подсказывает опыт, впору защищаться от нее самой: невинность смахивает на тупицу прокаженного, потерявшего колокольчик и без намерения навредить болтающегося по миру.

мы вернулись к привычному занятию – ранить друг друга. Если бы можно было любить, не нанося увечий! И верность тут не помогает