Тихий американец

когда мы любим, мы глупеем

Он носил длинную белую сутану и курил одну сигарету за другой. В нем было что-то скользкое продажное; в его речи часто слышалось слово "любовь".

Смерть куда надежнее бога, и с ее приходом уйдет повседневная угроза, что умрет любовь.

В то утро мне казалось, что прежнюю жизнь легко начать сначала.

—Знаете, если где-нибудь долго живёшь, пропадает охота читать про это место.

Когда ты влюблен, ты хочешь быть таким, каким тебя видит она, ты любишь ложное, возвышенное представление о себе.

Скольким сотням миллионов богов поклоняются люди? Ведь даже набожный католик верит в совершенно разных богов, когда он напуган, когда счастлив или когда голоден.

Может, если Бог есть, он так велик, что каждый видит его по-своему

Рассел дал бы целую колонку даже вот про это: роскошный отель, бомбардировщики, спустилась тьма... Тьма в наши дни не спускается, ведь за каждое слово на телеграфе берут отдельно.

We all get involved in a moment of emotion and then we cannot get out. War and Love-they have always been compared.

There's something you must believe in. Nobody can go on living without some belief.

Innocence always calls mutely for protection when we would be so much wiser to guard ourselves against it: innocence is like a dumb leper who has lost his bell, wandering the world, meaning no harm.

Сразу после удара почти не чувствуешь боли; боль пришла часа в три утра, когда я стал обдумывать жизнь, которую мне все же предстояло прожить, перебирая в памяти прошлое, чтобы хоть как-нибудь от него избавиться.

Я себя знаю и знаю всю глубину моего себялюбия. Я не могу себя чувствовать спокойно (а ведь покой - это единственное, чего я хочу), если кто-нибудь страдает - страдает зримо, слышимо или осязаемо. Вольно простакам принимать это за отзывчивость; но ведь все, что я делаю, сводится к отказу от маленького блага (в данном случае к небольшой отсрочке первой помощи мне) ради значительно большего блага - душевного покоя, который позволит мне думать только о себе.

— Меня вы можете исключить, – сказал я. – Я ни при чем. Ни при чем, – повторил я.
Это был мой символ веры. Раз уж таково состояние человечества, то пусть воюют, пусть любят, убивают – мое дело сторона. Мои собратья журналисты называли себя корреспондентами, а я предпочитал называться репортером. Я описывал то, что видел. Я не действовал – даже мнение сродни действию.

... человек, лишённый тщеславия, всегда правдив: часто лгут из самолюбия.