Крутой маршрут

Знаете, я очень теряюсь, когда сталкиваюсь с проявлениями полного отсутствия логики. Это такая стена, самая толстая и непробиваемая, об которую ничего не стоит голову расшибить. Хватаешься за волосы и причитаешь: ну как, как такое вообще может быть? О чем-то таком писал, например, Кафка. Миры, созданные им, мучительны и безумны, потому что подчиняются правилам, не подвластным нормальной человеческой логике.

Правда, этот ужас существовал у него в голове. То есть, с этим жил один человек. А то, о чем написала Евгения Гинзбург, существовало в самой что ни на есть реальности. И с этим как-то жили тысячи людей.

То есть, понимаете, вот девушка. Любит стихи, любит мужа, обожает детей. Любит и верит в свою родину. У нее все отлично. Она счастлива.
И тут какая-то неведомая сила берет ее за шкирку, швыряет в адский котел и начинает толочь в порошок.
Понимаете, подкосить человека может многое. Болезнь – это страшно, но это, во всяком случае, объяснимо. Война – это страшно, это и абсурдно, что по чьему-то щучьему велению люди идут убивать друг друга. Но и это можно понять. С огромным усилием, но можно.

Понять то, что случилось с Гинзбург и со множеством других – невозможно. Просто не укладывается в голове. Читаешь, держишься за голову. Дайте мне это развидеть, так не бывает.

Бывает.

Это и правда больше всего похоже на круги ада. Где, как не в аду, когда тебе чудовищно плохо, будут раз за разом доказывать, что бывает еще, и еще, и еще хуже? Вот швыряют на первый круг, и ты, такой счастливый, хороший и светлый, попадаешь в вонь, грязь и сырость. Ты возмущен, тебе плохо, но потом от тебя отнимают сон и еду, и понимаешь, что было еще ничего. Когда свыкаешься и с этим, отнимают чувство локтя. Потом – свежий воздух. Потом – возвращают чувство локтя в избытке, зато отнимают остатки личного пространства. Потом отнимают воду. Потом тепло и даже ту скудную еду, что была. И понимаешь, что в изоляции и без воздуха, зато в тепле и с водой было опять-таки еще ничего. …И нет этому конца и края. А главное, на каком-то кругу у тебя отнимают надежду. И ты начинаешь верить, что так теперь будет всегда.

Сколько вообще может выдержать человек? Сколько болезней, обморожений, голодных обмороков перетерпит? Сколько предательств, чужих смертей, ударов под дых от судьбы выстоит? Бог знает. Сейчас мне кажется, что и десятой доли того, что выдержала Гинзбург, вынести невозможно. И многие ведь правда не выдерживали, ломались, умирали от истощения, от болезней, убивали себя от отчаяния. Иные выживали, но теряли человеческое лицо.

А Гинзбург выжила. Сохранила жизнь, руки, ноги и голову. Сохранила здоровье, во всяком случае настолько, чтобы не свалиться через два шага после финиша. И такие вещи, которые не всякий и в нормальной-то жизни может сохранить. Светлый ум. Память. Умение доверять другим людям. Любить. Дружить. Ценить моральные ценности выше материальных. Любить поэзию. Радоваться. Любить жизнь.

Это, честно говоря, тоже в голове не укладывается. Это непостижимо.
И прекрасно.

Каламбур уровня пятиклассника (потому что первое сентября, хэй, привет, боль!): «Крутой маршрут» Гинзбург действительно невероятно крутой. До конца абзаца любители небумажных книг могут не читать и экономить своё время на что-нибудь более продуктивное, но мне просто надо воспеть оду «Редакции Елены Шубиной», которая отлично переиздала эту книжку. Хорошая бумага, отличный переплёт, качественная печать, внутри — вклейка с фотографиями, а обложка так и вообще прекрасна. Есть в этом фрагменте фотографии на обложке что-то невероятно милое, ведь на ней Гинзбург смотрит на своего старшего сына, которого так и не смогла больше увидеть с тех пор, как её забрали. Восемнадцать лет прошло, прежде чем появилась бумажка «реабилитирована за отсутствием состава преступления». Не было ничего, туки-туки, мы в домике, на нет и суда нет. За восемнадцать лет можно ребёнка вырастить и легально напоить.

Читать из первых уст об абсурдности и ужасе происходящего страшно и захватывающе. Я уверена, что во многих моментах Гинзбург лукавит и очень много недоговаривает, да и сама она в этом признаётся (не в лукавстве, а в недоговаривании). Озлобленный Шаламов, который считал, что лагеря вытравливают всё человеческое из людей, вообще ей не верил. Думаю, причина «неверенья» здесь сразу в двух факторах. Во-первых, Шаламов попал в самое пекло, где были не люди, а уже полузвери, действительно с вытравленной человеческой сущностью. Гинзбург достаточно честно пишет, что большую часть ей «везло», это слово беру в кавычки, потому что какое там вообще может быть везение в тюрячке да на Колыме. Тем не менее, ей удавалось сходиться с людьми, выбивать блат, по дружбе да службе находить настолько тёпленькие местечки, насколько это было для неё возможно. Работать с детишками в школе, яслях или возиться с больными в тёплом помещении — совсем не то же самое, что рубить лес при минус сорок девять, от этого у неё и были силы сохранить в себе разумное, доброе, вечное. Во-вторых, как мне кажется, Гинзбург с этим разумным-добрым-вечным даже немного рисуется, не из хвастовства, ой, смотрите, какая я осталась высокоморальная даже в таких условиях, а просто для общего колорита книги. Ведь в тексте заметно, насколько сильно она делает акцент не на хреновом, а именно на хорошем. На хорошем в людях, в простых удовольствиях, в случайном тёплом отношении какой-нибудь застарелой стервы. Из самого чёрствого злодея она пытается выдавить хоть капельку человечности и об этом написать. Конечно, когда после этого она пишет о собственном великодушии по отношению к совсем уж тварям, то это смотрится самолюбованием, но это самолюбование не чрезмерно — Гинзбург через столькое прошла, что можно простить ей такие маленькие слабости.

Вообще, Гинзбург о себе высокого мнения и изначально это ставит, как горделивую данность. При этом и собственную махровую дубоголовую наивность она описывает точно так же чётко, как и остальные свои черты. Да, был косяк, вела себя, как глупая телушка, надеялась на красивые слова и пропаганду, ведь не бывает же так, что... Да всё бывает, бывает всякое, но вот когда поймёшь это не как набор пафосных слов, а как жизненную данность, то зачастую бывает слишком поздно. И эта острая прямолинейность часто служит плохую службу.

Прочитать эту книгу полезно: она хорошо написана, она подробно рассказывает о методе работы с заключёнными в то время, протоколирует жизнь и быт людей, а главное — их мысли и поступки сердечные. Ведь Гинзбург честно пытается писать о том, как в адскую геенну вдруг попадает лучик солнца или залетает хрупкая бабочка, в то время как сотни чертей вонзают в тебя раскалённые вилы.

Гинзбург повезло в том, что она умела цепляться за людей, притягивать их и аккумулировать вокруг себя взаимопонимание. Потому что выживали те, кто не один, кто могли делиться друг с другом силами и надеждами, а иногда и чем-то более материальным. Одиночки вроде Шаламова выживали невероятным чудом, а у Гинзбург было не чудо, а неосознанное стремление создать вокруг себе мини-стайку единомышленников. Красиво поют о том, что держаться ей помогали стихи. Действительно, это звучит очень романтично, и они наверняка помогали коротать время и приобретать новых знакомых, но всё-таки именно выжить ей помогало душевное тепло, которого сам по себе ты много не надышишь.

Хорошая, прямолинейная в лоб книга, которую можно читать и тем, кто до сих пор в розовых очках, и тем, кто их давно уже разбил. Вместе с Солженицыным и Шаламовым в одну пачку, чтобы составить картину изнутри с разных точек зрения.

Это Книга. Та самая, которую можно перечитывать всю жизнь. Та самая, в которой есть и добро и зло, и показан маршрут, которым должен идти человек.

Это книга о Человеке. Таком, который не утратил, как его не ломала жизнь, ни доброты, ни честности, ни мудрости, ни любви к жизни. Я читала, и невольно сравнивала с собой, увы. Впрочем, стоит ли расстраиваться? Стоит учиться.

Книга о том, как прошла лагеря и ссылку замечательная, умная, добрая, настоящая женщина. И, что для меня оказалось особенно ценно, в ней совсем нет злобы, нет желчности, ожесточения, Евгения Гинзбург умышленно не опускалась в повествовании до чрезмерной натуралистичности. Каждому читателю итак понятно, что, например, стоит за избиением, изнасилованием, пьяной оргией. И она из чувства внутреннего достоинства эти эпизоды не живописует. В этом и воспитание, и такт, и самоуважение, и интеллигентность и мудрость. И тем не менее, несмотря на то, что это не первая лагерная книга в прочитанном, сильнее по глубине воздействия, чем эта книга, я не читала. Возможно именно потому, что несмотря на пучины, жестокости и кошмара, в которые погружена была автор, ум и дух её несмотря ни на что оказывались на непревзойденной высоте. При этом в тексте нет нигде неискренности, самовосхваления, попыток возвыситься за счет перенесенных страданий, похвальбы или манипуляций. Она очень просто, критично и без самолюбования пишет о себе.

Я всей душой проживала с автором чудовищные перипетии Крутого маршрута ее жизни и хотела бы, чтобы книга получила бОльшую популярность у аудитории. В ней не только история нашей страны, но и потрясающий педагогический пример настоящего Человека.

Да, много патетики и сентиментальности в моих словах. А что поделать, я не писатель, сказать о книге живо и сдержанно, но с полным восторгом, как она того достойна, я не могу. Но и промолчать не хочу. Может и мои корявые словоизлияния кого-то к этой книге привлекут.

И всегда-то мы – песчинки, которые несутся с неведомым ветром.
Долго выбирала эпиграф, и думала о том, как описать свои впечатления, и именно с этого начну. Все мы - лишь песчинки, которые ветер перемен может бросить в жернова политического строя, в угоду сильному Вождю, в знак соответствия витку Истории. Читая эту книгу и не захочешь, а почувствуешь весь ужас "без вины виноватого" , по современному говоря "попавшего"...
Евгения Гинзбург рассказывает о себе предельно честно , с точностью историка, перебирая имена и даты. Неудивительно, в одиночках и в "местах не столь отдаленных" Советской Колымы единственным свидетелем страданий становились не блокноты для записей,а собственная память, не дающая забыть, ни одного имени ежедневно теряющихся друзей, ни даже строки давно прочитанных стихов...
Биография Евгении Гинзбург, как и многих ее современников, из двух частей: "До" того страшного 1937го, и "После".
Часть "До" : росла, училась , вышла замуж, родила двоих сыновей, преподавала , работала в редакции "Красной Татарии".
Часть "После" :

репрессирована в 1937 году, приговорена к тюремному заключению Военной коллегией Верховного суда по статье 58, пункт 8, 11, обвинена в участии в троцкистской террористической организации. Приговор: 10 лет тюремного заключения с поражением в правах на 5 лет и с конфискацией имущества.

И великая радость, "прямо по Пастернаку", - как говорит сама Евгения, от получения такого приговора :
" Версты обвинительного акта...
Шапку в зубы! Только не рыдать!
Недра шахт вдоль Нерчинского тракта!
Каторга! Какая благодать!..."
Потому что иначе - высшая мера. Как говорит добрый конвоир :

Вот еще на мою голову горласта бабенка попалась! Молчи, говорю! Знамо дело, не виновата. Кабы виновата была, али бы десять дали! Нынче вот знашь, сколько за день-то в расход! Семьдесят! Вот сколько... Одних баб, почитай, только и оставили... Троих даве увез.

Бутырка, два года одиночки в Ярославле, этап за этапом, "транзитка", кораблем смертников в лагерь Эльген (по якутски -"мертвый"), впереди годы "Советской Колымы" . И несть числа мучениям, моральным и физическим.
А вокруг , вокруг такие, что и не поймешь - человек рядом, или зверь в человечьем обличье, или , что еще страшнее, - бывший человек:

Как страшно мертвецу среди людей
живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
скрывая для карьеры лязг костей...

Сколько может выдержать человек? Видимо очень много, раз даже там , на Колыме , выживали, не "доходили" совсем уж все... И находилось место и "мамкам" , умудрявшимся рожать ; и любви ; и очень простому на словах, и очень тяжелому на деле - ежедневному героизму сострадания.
Евгения , утратившая безвозвратно и мужа , и родителей, и одного из сыновей , получает поддержку и душевное тепло от доктора Вальтера, такого же репрессированного, как и она сама. И, как никто , понимающего ее с полуслова.
Евгения выжила, и дождалась своего доктора, получили они свою дозу жизни , свободы, счастья. Слава Богу!
О своем впечатлении от прочтения:
Мне очень горько за этих людей, переломанных эпохой. Очень сложно воспринимать идеологию , позволяющую такие ужасы в отношении своих соотечественников, женщин, детей. Хочется спрашивать их : "Ну как же, Вы сами то- как? как, даже в лагерях, в изоляторах и на кайловках, продолжали верить в "солнце Сталина"? ",
и как же вы, Люди, те, что на должностях, при постах, при силе, допустили вот ТАКОЕ?
И сама себе отвечаю - в то время было именно так. А мне повезло, я живу сейчас.

Хроника времен культа личности.

Я сама предлагала эту книгу для обсуждения в нашем КК. А вот пару дней назад закрыла последнюю страницу и подумала - а что здесь, собственно, обсуждать? Ведь обсуждать и спорить можно, когда есть различные мнения о сюжете, о поступках героев. Обсуждать и спорить возможно, если можно представит себя в описываемой ситуации, примерить на себя поступки героев.
Здесь же я при всем желании не могу представить, как можно выжить, выдержать и, что самое важное, остаться человеком в тех условиях. В той жизни, которая длилась не год, не два, а в данном описываемом случае 18 лет.
У меня не поворачивается язык осуждать даже, казалось бы, каких-то отрицательных персонажей из этой книги, потому что никто из нас не знает, как бы он повел себя там. И можно сколько угодно с пеной у рта доказывать себе и окружающим, что ты бы ни в коем случае не предал, не донес, не сделал бы ничего плохого. Но мой любимый принцип "никогда не говори "никогда", потому что жизнь поворачивается разными сторонами. И люди, порой, совершают такое, чего другие, да и они сами иногда, от себя не ожидали.
О сюжете подробно говорить смысла нет. Кто читал, тот знает. У кого есть желание, тот прочтет. Но мне всегда очень трудно читать книги на подобные темы. Потому что хочется кричать и биться головой о стену. Потому что я начинаю ненавидеть свою страну. Нет, речь не о современных Россиях, Белоруссиях, Украинах и иных странах. Речь о великом и могучем, о стране СССР, коей все наше пространство для меня до сих пор и осталось. Ведь ни в одной стране света так не издевались именно над своими, родными гражданами. Так планомерно не уничтожали и не мучили, ничего не говоря, городя чудовищные по своей сути объяснения и причины для этого. И книга Гинзбург читается намного страшнее потому, что в ней минимум политической ситуации и максимум жизни. И когда читаешь обо всех этих людях, просто схваченных и брошенных на умирание, волосы дыбом встают. Ведь кто-то выжил, а кто-то просто исчез, пропал, перестал существовать, перенеся перед этим такие страдания и муки, которые и не снились никому.
Я допускаю, что у меня масса эмоций, из-за которых я могу не заметить или не оценить каких-то литературных особенностей книги, может, каких-то ее недостатков. Но для меня все это меркнет именно перед этими самыми эмоциями. Так уж получилось...
Читайте эту книгу обязательно!

ПыСы: когда уже написала отзыв, решила посмотреть здесь на ЛЛ, что пишут люди о книге. И в одном из отзывов нашла ссылки на документальные источники, в которых говорится, что якобы половина в этой книге - художественный вымысел. И что от этого изменилось отношение к автору. Не знаю, мне трудно судить. Мы, к счастью, не были свидетелями тех событий. И кто сказал, что нужно верить одним источникам и не доверять другим? Кто мне докажет, что прав именно тот, кто называет книгу Гинзбург вымыслом?

Оценивать автобиографические книги - очень сложная и маловыполнимая задача для меня. Стандартные требования и критерии, выдвигаемые к обычной художественной литературе, тут неуместны - согласитесь, было бы кощунственно упрекать автора за скудный язык повествования и высосанный из пальца сюжет, когда он решил поделиться на широкую публику своей личной историей - честно, правдиво и без прикрас.

Такой поступок требует очень много решительности, силы и уверенности в себе - именно поэтому я всегда отношусь с уважением и благодарностью к авторам автобиографических произведений за их откровенность.

Евгения Гинзбург не стала исключением в этом плане - я восхищена ее честным и смелым рассказом о том, как она стала еще одной из многочисленных жертв массовых репрессий и “чисток” населения от так называемых врагов народа.

Для тех, кто уже знаком с творчеством Александра Солженицына и Анатолия Рыбакова, всё, о чем говорится в “Крутом маршруте” не станет шокирующим откровением. Постоянные аресты, доносы, допросы с пристрастием и пытками, нелепые статьи обвинения и такие же нелепые, но очень суровые приговоры, разговоры шепотом о тех, кого взяли и тех, кто дал ложные показания в попытках спасти свою шкуру.

И над всем этим витает вечный страх, отравляющий душу и заставляющий искать логику в совершенно нелогичных и нелепых вещах. Заставляющий в ужасе вздрагивать по ночам, в ожидании своей очереди. Страх, заставляющий без конца задавать вопрос “кто следующий”. Страх, от которого нет спасения…

Евгения Гинзбург начинает свой рассказ с 1934 года, который принес за собой смутное предчувствие беды. Но тогда она отмахнулась от тревожных знаков - она целиком и полностью разделяла линию партии и была ее верным и преданным членом.

Мы видим картины счастливой мирной жизни: муж, дети, любимая работа в институте, любимое хобби, уютное обустроенное семейное гнездышко, а впереди еще долгие годы безмятежного счастья и труда во имя всеобщего блага.

Но оказалось, что всё это счастье было лишь карточным домиком, который не устоял против сурового и деспотичного режима, уготовившего населению страны массовый террор и репрессии.

В одночасье Гинзбург лишилась всего, что имела, и приобрела статус “врага народа”. За что - вот логичный вопрос, но на него нет логичного и ясного ответа. Достаточно лишь малейшего намека на знакомство с очередным “врагом народа” или чтения статьи “врага народа”, а если ничего такого не имеется, то можно и не утруждаться поисками подходящего повода - следователи хорошо знали свое дело, и “материалы следствия” фабриковались весьма грамотно и искусно.

О всех деталях своего следствия автор рассказывает с горькой иронией и насмешкой над палачами режима - и на самом деле от всей нелепицы и идиотизма происходящего то и дело вырывается нервный смешок, который тут же застывает в горле, когда представляешь себе реальные масштабы человеческих трагедий.

Самое страшное – когда злодейство входит в повседневность, становится бытом.

Здесь не было блатных. Были только нормальные хорошие люди: шпионы, диверсанты, террористы.

В своей книге Евгения Гинзбург очень много внимания уделяет тем людям, с которыми ей пришлось разделить тяготы тюремного заключения и отбывания наказания в исправительно-трудовых лагерях. Мне остается только поражаться ее феноменальной памяти, сохранившей в своих закоулках столько имен, лиц и судеб.

Каждый раз, встречая на страницах повествования новых героев, я вместе с автором поражалась силе человеческого духа, смелости, благородству и доброму сердцу некоторых людей. Я вместе с ней горевала над чужими трагедиями и драмами, возмущалась и восставала внутренне против совершающейся несправедливости, бесчествия и откровенного зла. И разделяла ее горечь при виде того, во что может превратиться человек, находясь в бесчеловечных и жестоких условиях существования…

Может показаться очень странным, если я скажу, что Евгении Гинзбург очень и очень повезло, но это действительно так, и она сама не скрывает этого. И первая, самая важная вещь, свидетельствующая о ее везении - это то, что она не оказалась на той стороне террора.

Я часто думала о трагедии людей, руками которых осуществлялась акция тридцать седьмого года. Каково им было! Ведь не все они были садистами. И только единицы нашли в себе мужество покончить самоубийством.

В этом театре ужасов одним актерам даны роли жертв, другим – палачей. Последним хуже. У меня хоть совесть чиста.

Иногда приходится слышать от людей, переживших сталинскую эпоху на воле, что им было хуже, чем нам. В какой-то мере это верно. Во-первых, — и это главное, — мы были избавлены судьбой от страшного греха: прямого или косвенного участия в убийствах и надругательствах над людьми. Во-вторых, ожидание беды бывает порой мучительней, чем сама беда.

И тут я подписываюсь под каждым словом Евгении Соломоновны: для доброго, эмпатичного, честного и справедливого человека стать палачом режима, несущим за собой зло, жестокость и беззаконие, - это гораздо хуже смерти. Потому что жить с таким грузом на душе и муками совести - это настоящий персональный ад.

А еще ей очень везло с людьми, которые встречались на ее пути - именно благодаря им она сумела выжить в суровых условиях лагеря. Удивительно, насколько самоотверженными, благородными и отзывчивыми могут быть те, кто натерпелись в своей жизни несправедливостей, жестокости, зла и беззакония. Это ли не главное чудо, дарующее надежду и силы вытерпеть все тяготы и беды на своем пути?

К сожалению, к очень многим людям удача была не столь благосклонна, как к Евгении Соломоновне. Кто-то был истерзан бесчеловечными пытками в попытках выудить небходимые показания. Кто-то не получил своевременную медицинскую помощь в пути к месту своего заключения. Кого-то сгубил тяжелый невыносимый труд в условиях постоянного холода и голода. А кто-то решил закончить свои бессмысленные страдания самостоятельно и тем самым совершить последний акт воли и стать свободным.

Я искренне верю в то, что такие книги как “Крутой маршрут” нужны и важны и будут оставаться актуальными во все времена. И не только как дань памяти людям, попавшим в жернова террора и репрессий, но и как напоминание всем нам оставаться прежде всего человеком, в каких бы условиях не предстояло утвердить это свое право.

P.S. Видела в некоторых отзывах здесь упреки в сторону автора за якобы ее лицемерие, ложь и манипулирование фактами. Мол, если бы ее не коснулась репрессионная машина, она бы точно осталась ярой приверженицей партии. И что слишком уж часто в ее судьбе происходили чудесные спасения. Да и вообще, до своего ареста она была баловнем судьбы - ее семья была настолько богата, что даже няню для детей могли позволить.

Что ж, верить или не верить рассказанному - личное дело каждого. Лично я не стремлюсь искать правду или ложь в книге Гинзбург, а предпочитаю рассматривать эту историю такой, какой ее преподнесла сама автор.

Касательно упреков в ее лицемерии и приверженности партии, мне кажется, эта цитата из текста как нельзя более точно и правдиво отражает позицию самой Евгении Соломоновны:

А вот что действительно странно, так это то, что она умолчала о своем первом муже (информация о нем есть в Википедии), и назвала второго супруга первым. Могу предположить только, что в издательстве посчитали нужным скрыть этот факт ввиду предвзятости общественного мнения по поводу разводов. Мол, так авторитет автора не пострадает, и продажи будут лучше.

В любом случае, я не хочу критиковать Евгению Гинзбург за то, что она оставила некоторые факты своей биографии при себе - как по мне, она имеет на это полное право.

А в заключение хотелось бы сказать ей большое человеческое спасибо за то, что не побоялась рассказать во всеуслышание о своей тяжелой истории.

Признаюсь, я не любитель мемуаров, тем более, когда на примере своего опыта писатели делают выводы о важных исторических моментах. Слишком субъективно их восприятие, тем более, редко кто может, рассказывая о себе, не скатиться в противопоставление «хороший я» - «плохие они».

Так же это произведение, на мой вкус, вышло слишком длинным, автор весьма монотонно, словно на одной ноте, в подробностях рассказывает о годах своего заключения и если по отдельности каждый этап ее жизни вызывает интерес, то все вместе кажется слишком затянутым, как будто ходишь по замкнутому кругу. При этом, стоит отметить, что несмотря на то, что вся книга посвящена Евгении Гинзбург, свою личную жизнь писательница не спешит раскрыть, хотя это автобиографический роман, и даже с помощью интернета не получается собрать воедино пазл ее судьбы. Поэтому к ней, как к «надежному» рассказчику, возникают вопросы (например, она пишет о двух своих замужествах, а в сети есть информация о трех или том, что старший сын постоянно проживал не просто у «родственников» в Ленинграде, а с первым мужем, т.е. со своим отцом), а после прочтения остаются неясные моменты: почему второй ее сын жил у дальних родственников, а не с бабушкой, как смог сын «врага народа» поступить в медицинский университет и прочее.

Да и в целом, уж больно конъюнктурной вышла данная книга, как отмечает сама писательница:

И действительно, периодические вставки о «кровавом Идоле века» кажутся чужеродными, удивляет «изнаночный» культ личности, «согласно которому историческое бытие громадной страны являлось выражением мысли и воли одного Вождя» (цитата В. Кожинова)
Так же как те несколько строк о вине самой писательницы за поддержку правящей партии в годы репрессий против крестьянства выглядят скорее реверансом в нужную сторону, чем реальными переживаниями, которые могли бы чаще появляться в этом произведении

Автор радуется, что ее книгу издали в Милане, Париже, при этом как будто не замечая, что возможно вопрос не в талантливости писателя, а в том, что во время «холодной войны» подобные истории льют воду на мельницу противников Родины. Вообще, в книге чувствуется некая оторванность от действительности, некая разобщённость с жизнью страны. Например, когда Гинзбург пишет о сокращении продовольственственного пайка, она как будто не знает, что в те военные годы голодали не только заключенные в лагерях, а и большинство гражданских, даже те, кто жил далеко от фронта. А энтузиазм политических заключенных после сообщения о начале войны, которые полагали, что их выпустят для сражения с врагом, с современной точки зрения выглядит очень наивным – кто же в столь нестабильное время доверится «врагам народа», ведь это общемировая практика с началом войны всех подозрительных лиц ссылать подальше и запирать покрепче.
И уж совсем кощунственными по отношению к остальным советским матерям выглядят слова о том, будь она рядом с со старшим сыном, он бы не погиб в блокадном Ленинграде, она бы его «из огня вынесла», поэтому вновь лично Сталин и его руководство страной виновато в том, ее ребенок умер.

Вообще положение Евгении Гинзбург яркий показатель того, что никакого равенства в советские времена не было и что в те годы репрессии прошлись по тем, кто еще недавно был на вершине Олимпа

Сама она не раз отмечает свою удачу в лагерной жизнь, ведь часто находились те, кто хлопотал о ней, используя связи, продвигал ее на более сносные места – возможно, именно поэтому мы имеем возможность читать ее мемуары, а менее счастливые люди просто не дожили до реабилитации?
Да и после освобождения удивляет благосклонность ее судьбы – она получает весьма выгодную работу (как она сами пишет, с бОльшим окладом, чем многие ее «товарки») и благодаря последнему замужеству имеет многое, что отличает ее от других освободившихся заключенных.

Описывая действительность, Гинзбург по прежнему мыслит как «аристократка» из привилегированной семьи, которая не привыкла прислуживать

хотя, может быть, она выросла в счастливые советские годы с уверенностью в стабильности работы и с верой в справедливое общество, где не нужно лицемерить перед начальством? Читая ее воспоминания, невольно думаешь, что и в наше время многим людям на работе приходится держать свои мысли при себе, подчиняться странным прихотям начальства : ее, ссыльную, поражает, что могут уволить ни за что, а в наше время это практически норма – внезапно лишиться работы, ведь повод всегда можно найти, тем более во времена «серых» зарплат)

При этом нельзя не отметить, что если абстрагироваться от личности самого автора, то получается весьма познавательная книга о быте заключенных, об условиях содержания в тюрьмах, о допросах, о перевозке репрессированных, о лагерях и о жизни ссыльных на Колыме. Более того, роман написан хорошим литературным языком, писательница пытается осмыслить происходящее, а не просто перечисляет факты своей жизни. В ее романе встречаются весьма колоритные персонажи, тот же доктор Вальтер, который старается не унывать и поддерживает моральный дух заключенных, автор приводит его высказывания, что надо всех «лечить и учить». Или, например, интересный персонаж из ссыльных, который считает, что нужно мстить всем лагерным комендантам

Так что, подводя итог, эта книга легко читается, дает возможность узнать быт заключённых и ссыльных, увидеть глазами репрессированого эпоху 37-53 годов. Но в отличие от творчества Шаламова (например, его рассказы из сборника Левый берег) данный роман явно проигрывает именно своей черно-белой подачей, автор рассказывает лишь свою историю и не пытается отключить свои личные переживания, увидеть происходящее с иной точки зрения писательнице не дано.

А ведь на меня эта книга произвела гораздо более сильное впечатление, нежели солженицынский "Архипелаг ГУЛаг". Наверное потому, что хотя тема у них (и ещё сюда же добавим Шаламова) общая, однако цели и подходы разные (при всём при том, что никто из авторов не оправдывает власть, сотворившую все эти непотребства со своим собственным народом).

Книга Солженицына чрезвычайно пафосна, это трибун, глашатай, светоч и пламенный митинговый оратор. А также яростный и неподкупный борец и разоблачитель, срыватель масок и называтель всего своими именами. Это расследователь и обвинитель, очевидец и свидетель, пропагандист и агитатор, прокурор и одновременно суд и трибунал. И после каждого определения непременно следует "крикун".

Книга Гинзбург, безусловно, является документом эпохи, и также срывает маски и называет рассматриваемые явления своими именами. Да и вельможных негодяев, МГБшных палачей и ГУЛаговских ищеек тоже не жалует. Однако в отличие от солженицынского героя, в "Крутом маршруте" Гинзбург перед нами предстаёт отважная, умная, цельная женщина — не трибун и не глашатай, но просто мужественный несломленный Человек. Непафосный и нетрибунный, непотрясатель и несокрушитель, но цельный и гордый Человек.

И уж не знаю почему, но если с книгой Солженицына и с самим автором хотелось и спорить и несоглашаться и протестовать, то здесь всё наоборот, и мемуары Гинзбург в результате гораздо более действенны и эффективны. И потому однозначно включаю эту книгу в списки своих советов в разные места и поводы — хоть игровые, хоть просто дружеские.

Когда мне было 8 лет, у меня ещё не было привычки читать в туалете. Но там, где мы жили, за одну из труб отопления была заткнута книжка, точнее огрызок её. Страниц 50, без начала и без конца; без корешка, имени автора и выходных данных.
Большой дом - гостиница, переделанная в общагу - ночь, туалет, до которого идти с противоположного конца дома, свет, который включается там только вместе с коридорным. Чтобы не будить никого, идешь туда ночью со свечкой.
Вокруг всякие насекомые, кошки, сова пролетит за окном, ветер дует, собака залает.
А за трубой заткнута книжка - как что-то родное, как якорь в таком враждебном и страшном мире.
Я всегда подсознательно знала, что эта за книжка, только не хотела это признавать, откладывала знакомство с ней - и правильно делала. Потому что я помню: в ней было написано такое, что никто никогда не захочет знать. Написано просто, без позерства, с улыбкой. Написано человеком, который очень похож на тебя, которого ты можешь понять с полуслова.
Евгения Гинзбург. Крутой маршрут.
То, что я читала отрывки из этой книги в возрасте 8 лет, многое объясняет в моих литературных пристрастиях, конечно. И даже в моих научных интересах.
Наши самые известные авторы лагерной прозы - Шаламов и Солженицын - они все-таки, истерички. Они несут себя, несут свой крест и своё знамя; они мужчины. Они хотят донести, рассказать, объяснить, поднять на шит. Они никогда не говорят с тобой о тебе самом - вэтом смысле они не настоящие писатели. Они говорят только о себе.
А Женя, милая Женечка Гинзбург, просто рассказывает. Как твоя подруга рассказывает тебе за кофе ерунду из своей жизни, так она рассказывает самые страшные вещи, не дрогнув, не срываясь на крик. Она даже почти болтает - с ума сойти можно - болтать! Она такая близкая, такая понятная, у неё нет знамени. Просто она хорошая. Просто всё плохо. Ничего, кроме истории, рассказанной наблюдательным человеком.
Это почти сводит с ума.
Если автор рассказывает вам ужасы на ушко, очень хочется обнять его и долго-долго гладить по голове.
Мне кажется, одна книжка матери перевешивает на весах истории все книги её сына.

У меня настолько смешанные эмоции от прочтения этой книги, что я не знаю, с чего начать. Пожалуй, придется с самого начала...
Я родилась на Колыме примерно в то же время, когда женщины, рассказавшей миру эту историю, уже не стало. Нет, мои родители не ссыльные, не военные, а простые врачи, которые поехали туда в конце 60-х просто для того, чтобы хоть как-то свести концы с концами, ибо материковская зарплата молодых специалистов предполагала не жизнь, а выживание. Мне с рождения знакомы слова "зека", "бывший политзаключенный", "ссыльный", "зона", "тюрьма". Знакомы они мне просто потому, что там они были повсюду - действующие тюрьмы и заброшенные лагеря, периодически сбегавшие и прячущиеся в тайге зеки, врачи, вышедшие из тех политзаключенных 1937-го года, да просто люди, которым после окончания их сроков было некуда вернуться. И я помню, как даже в 80-х все еще раздавались шепотки за спинами тех, кто прошел лагеря: "он отсидел 20 лет", "она работала лагерным врачом", "она приехала сюда за мужем в 50-х"...
Это не первая книга на данную тематику, прочитанная мною - Солженицын и Шаламов в свое время были прочитаны полностью. Шаламовские рассказы потрясали еще и тем, что только там я встречала фамилии людей, которых видела лично - уже старыми и больными, а родные названия поселков и приисков вообще впервые увидела в художественной литературе. И все же книга Евгении Гинзбург цепляет сильнее. Может, она написана менее талантливо, чем Архипелаг ГУЛаг Солженицына, если сравнивать именно литературные данные, но она намного страшнее, потому что в эпицентре того ада находились женщины - дочери, жены, матери. Очень многие факты для меня оказались не новыми, а как-то иначе подсвеченными. Автор шикарно описывает всю ту разношерстную публику, с которой ей приходилось общаться. Она не стесняется говорить о своих слабостях, о некоторых моментах, когда у черты между жизнью и смертью выбор в пользу жизни происходил исключительно по воле случая...
Сейчас я не могу себе представить, какими здоровьем, волей к жизни, внутренней силой нужно обладать, чтобы пройти через подобное и не сломаться. Чтобы потом создать семью, растить детей и умудряться по-прежнему любить жизнь.
Теперь мне очень захотелось перечитать Московскую сагу, потому что только ближе к концу книги я поняла, что написана она сыном Евгении Гинзбург. Уверена, что на многое я посмотрю иначе - ведь некоторые эпизоды ему были продиктованы самой жизнью, выбирать в которой ему особенно не приходилось.
Мне казалось, что в данной теме уже ничего нового для себя я не найду. Как же я ошибалась! Страшно, когда человека ломают. Больно видеть сломленных и раздавленных политическим катком мужчин, но еще более жутко видеть, когда женщин превращают в бесполых и бесправных существ, кода сиротеют дети не потому, что война и голод, а потому, что нужно выполнить план по выявлению "врагинь народа", и их матери гибнут в лагерях в нечеловечских условиях.
Меня не покидает ощущение, что многое, очень многое автор оставила за кадром. Кое-что прорывалось между строк, но... тот животный страх перед мясорубкой власти она все же пересилить не смогла. Да, для 70-х годов эта книга действительно написана на грани фола, но все же некоторые вещи она не рискнула опубликовать. Подозреваю, что эти самые "некоторые вещи" найдутся на страницах книг ее сына, но вряд ли мы уже сможем отличить художественный вымысел от той действительности, которая порой куда страшнее любой фантазии...