О Юрии Куранове:

Ю.Н.Куранов чуть было не переехал в Москву... Но вдруг отдумал, побоявшись, что враз ушли бы все деньги и опять надо было бы что-то наспех писать и при этом ввязываться во все споры, потому что в нём живёт трибун и политик, да он и сам посмеивается, что«бодливой корове бог рог не даёт»...

Семён Степанович (прим. – Гейченко) был молод, красив, лёгок и мнился мне Дорианом Греем. Всякий раз, когда он восклицал что-нибудь вроде «Господь создал Адаму и Еву, а Пушкин – Онегина и Татьяну», районная партийная секретарша Анна Фёдоровна извинительно улыбалась секретарю обкома Ульянову, моля простить безумного старика, который помнит эти гибельные для атеистического слуха слова – Господь, Создатель и т. п.

Это даже досадно – до чего всегда русскому литератору мешала литература.

Об Айтматове:

Прочитал Айтматова («И дольше века длится день»). Какой горький могущественно-детский упрёк миру, ослепшему к человеку.

А вообще надо бы уходить именно в эссеистику, в литературный очерк, в вольное скитание по окрестностям культуры, что пока позволено Юпитерам, а у быков ещё встречается с досадой и подозрительностью.

Ах, если бы Бог дал силы! Критика утомляет меня, изнашивает, обессиливает. Да и нельзя нынче заниматься ею – всё оглядывайся, всякое слово перевёртывай по десять раз, чтобы и сказать,и умолчать. Куда это годится? А результат так жалок и микроскопичен, что и сам его разглядеть не можешь, не то что кто-нибудь второй.

Объективно мы можем быть только к мёртвому, хотя и к нему мы порою не справедливы – и ещё более! – с запоздалой мужественностью мстя тому, к кому были слишком льстивы при жизни.

О Достоевском:

Иногда сворачиваю к переписке Ф. М. Достоевского с женой Анной Григорьевной и тут немедленно вязну в осоке,кустарнике, совершенной непролазности и в сто первый раз дивлюсь, как сопрягается величавый талант с копеечной бухгалтерией, как умудряются не пересекаться – словно они и не встречались друг с другом ни разу – писатель и человек.

Тоска, в сущности, один из старых русских жанров, и можно было бы сложить роскошную хрестоматию её литературных оттенков. Не зря, вероятно, христианство относит её к грехам и искушениям.

...Мне тоже надо не одну общую тетрадь, чтобы прояснить понятие Бога, как оно складывается во мне последние годы, принося порою столько страданий, что уж и отступиться готов, воротиться в счастливое время ровного бытия, не омрачённого эсхатологическими тайнами.

Вообще, стыдясь христианства, мы лишаем себя половины истории и заранее обрекаем себя на искажение образов...

Я по-прежнему старомодно уверен, что утопия – способ самый нехристианский, самый дальний, окольный и если идти по нему последовательно, то именно тогда и плодотворный, когда, дойдя до христианства же, с ним об руку двинется дальше, ведь основа утопий – вера, а исповедовать веру средствами одного разума значит вводить себя в величественное заблуждение.

О Гоголе:

Ведь и Гоголь задел нас потому, что мы его книгу его же литературной мерой меряем, а это ведь и не литература совсем, и задачи другие. Это скорее ночь и совесть на фоне дня и мировоззрения, ведь мировоззрение и совесть, увы, не совпадают в нас.

Вообще это наша оглядка на деревенскую этику, на корни, видно, протекает недолго. Скоро эти корневые люди уйдут вовсе, перемрут старики, ещё скрепляющие эти рассыпающиеся духовные гнёзда, и вот только тогда мы как следует и уразумеем, что сделалось в деревне в хаосе лабораторных опытов с её структурой, как невозвратно искажён человек.

У общества и времени нет перед нами обязательств. Им кажется, что они живут сами по себе, без нас, случайных и преходящих, как песок. Тогда времени и обществу приходится напоминать, что это не так, сопротивляться их мертвенному шествию и на минуту останавливать часы.

...В общем оркестре жизни важен всякий инструмент.

И однажды ты вдруг видишь, что ты только персонаж в спектакле времени, что все мы «действующие лица и исполнители».

Время сжалось до небывалой тесноты. Прежде человек жил в долгом мире. Так что и через десять и двадцать лет после его ухода его слово входило в порядок общей жизни «с запятой» и вся информация была жива и действенна.  А нынче уж, что было десять лет назад, так словно и не было...

Но остров уходит, и жизнь становится призрачной, безопорной и не очень ответственной, потому что не оставляет следов. Почему и книги выходят, задыхаясь, едва добежав до точки.Какие правки, переписывания по десятку раз, какие сомнения? Завтра будет поздно. <...> До переписки ли? Но ведь о ней не думаешь, а пишешь да пишешь, когда просит душа.