Как бы то ни было, а всё выравнивается и есть надежда, что словам вернётся смысл, чувствам – глубина, а людям – здравое разумение.

Работа – она лекарь тонкий и ненавязчивый. В молодые лета она не очень заботится о нас зная, что есть кому и чему занять нас и без неё. А вот к старости она стучит у порога почаще. Вроде бы и хватит, и отдохнуть пора, воспользоваться внешне благородной, но внутренне безжалостной формулой о «заслуженном отдыхе», но работа лучше знает, что нам нужно, и слетается со всех сторон – только поспевай.

Смерть Виктора Петровича (прим. – Астафьева) со страшной ясностью определила его значение для всех нас. Смерть была такая ОБЩАЯ, что уже странно было выходить с личным. Горе было национальным, и своё было «не по чину».

Почта моя медленно умирает. Я пишу по-старому, но ответы приходят всё реже. Молодые переходят на электронную почту, которой у меня нет. А старые находят другое применение своим силам. И это вполне естественно, хотя отчего-то и грустно.

Я уже давно твержу бессмысленные для других слова, что история устала и уже не хочет быть историей. Ей бы хотелось побыть жизнью, но она уже разучилась быть этой жизнью.

И правильно по существу жить, как птицы небесные – родился, вырос, женился, поработал, родил детей, состарился и как будто ни разу и не спросил: зачем живёт человек. Ежедневный труд жизни – это и есть смысл и идеология. А у нас вот не получается.

Осень была так хороша. Сейчас свежие молодые морозцы, лёгкий сияющий снег, небеса светлы, а на душе такая усталость, что торопишь вечер, темень, скуку вечера, чтоб уж всё было под стать усталому сердцу.

Все мы сегодня повыветрились...думаешь, упираешься, зачем, когда можно провальсировать, играя и пленяя самой лёгкостью. Отчего ведь сегодня такой урожай на юмористов всех сортов.

Нынче надо печататься дома, там, где ты бухгалтеру можешь попадаться на глаза, хотя и это мало меняет дело.

Всё-таки города летом как-то особенно болезненны и противоестественны и как-то особенно видна их выморочная противоприродность, даже вот таких малых и уютных, как Псков.

...Я всё отчётливее понимаю, что человеку осталась одна защита – культура.

О писателе Михаиле Кураеве:

...Заглянул на денёк в Петербург повидать В.В. Конецкого и познакомиться с Михаилом Кураевым – объявившимся как-то разом, чуть вперебор книжным, но интересным прозаиком, о котором меня давно просят написать «Дружба народов». Познакомиться-то познакомились, но разглядеть друг друга не успели, хотя и провели вместе три часа. <...>

Но, в общем, знакомство было в отраду, человек не из близких, но по кругу мысли и взглядов на слово сродный,это уже много.

Вот уж я позабыл свой Париж, хотя в колею всё никак не попаду – повредил он во мне какую-то наладившуюся было систему отсчёта. Будто ключи потерял к миру – реальному и книжному.

Я давно гляжу на это учреждение(прим. – церковь) и давно страдаю из-за него, но теперь уже, наверное, знаю, что никакое самосовершенствование без неё невозможно. Выйдет только толстовство. Церковь тяжка как канон, но и как канон спасительна.

Что значит лучший роман? С какой точки зрения – содержательной, формальной, историко-переходной, нравственно-свидетельской, философской?

Наше дело работать – это лучшее наше сопротивление безумию.

И пока книги выходят, пока что-то печатается, пока рот не замкнут – надо радоваться и продолжать дело.

Он (мир) всё по слепоте своей какие-то более близкие задачи хочет решить, не разумея того, что их дальние за полу держат.

...Наверно, Вы правы и надо возвращаться к злу, говорить о нём, определять ему его истинное место. С этим нельзя спорить, и мне было бы странно делать это. А засомневался я потому, что,к сожалению, это особенно опасная область литературы, где труднее всего соблюсти чувство меры, не ожесточиться, не вывести читателя из себя, когда он вместо осуждения зла оказывается готов на встречное зло, хотя сам не является страдающей стороной.

Я даже подумал, не написать ли куда о тайне эмигрантской литературы, которая для меня открылась тут в том, что литература эта ещё хранит человеческие меры отсчёта, которые у нас утрачены совершенно. То есть мы ещё по имени-то помним, что это такое – человечность, душа, семья, предание, но это уже одни только понятия, вроде математических единиц. Мы именно так ими и в литературе пользуемся, уже не замечая их мертвенности.