Они вышли из машины. В центре Парк хотел показать Элеаноре «Drastic Plastic», и «Antiquarium», и все прочие музыкальные магазинчики. И она никогда не была в Олд-Маркет — единственном квартале Омахи, где было на что посмотреть.
По центру болтались компании ребят. Многие из них выглядели экзотичнее, чем Элеанора. Парк отвез ее в свою любимую пиццерию. А потом в свое любимое кафе-мороженое. И в любимый магазин комиксов.
Парк делал вид, что у них настоящее свидание — пока не вспомнил, что так оно и есть на самом деле.

— Так мы пойдем?..
— Пока нет. — Мама посмотрела на одежду Элеаноры и нахмурилась. — Элеаноре нельзя идти в таком виде.
Если бы они носили одинаковый размер, мама, пожалуй, тут же засунула бы Элеанору в мини-юбку из вареной джинсы.
— Но я всегда в таком виде, — возразила Элеанора. На ней были армейские штаны — чуть великоватые — и мужская рубашка с коротким рукавом поверх лиловой водолазки. Парк считал, что она выглядит отлично. В самом деле: он полагал, что она восхитительна. Но если он это скажет, Элеанора его засмеет.

— У меня нет ни одной твоей фотографии.
— Я тебе подарю.
— Правда? Честно?
— Отдам одну из своих школьных фоток. У мамы их куча.
— И напиши что-нибудь на обороте.
— Например, что?
— Например: «Привет, Элеанора. Не пропадай. Оставайся всегда такой же лапочкой. С братской любовью, Парк».
— Но я не хочу «братской» любви. И ты не лапочка.
— Я лапочка, — возмущенно сказала она и протянула ему права.
— Нет… Ты — это множество хороших вещей, — сказал Парк, забирая их. — Но не лапочка.
— И здесь ты сообщишь мне, что я уродина, а я скажу, что, видимо, именно поэтому тебе и нравлюсь. Поскольку это мы уже проходили. А вдобавок я — Хан Соло.
— Я напишу: «Элеаноре. Я люблю тебя. Парк».
— Боже, нет. Мама же может увидеть.

Родители Парка почти никогда не ссорились, а если это случалось, то всегда из-за него или Джоша.
Родители спорили в спальне — больше часа. А когда настало время воскресного ужина, мама вышла и велела мальчикам идти без них.
— Скажите бабушке: у меня разболелась голова.
— Что ты натворил? — спросил Джош у Парка, пока они шли через лужайку.
— Ничего. Это ты что натворил?
— Ничего. Это из-за тебя. Когда я ходил в ванную, слышал, как мама назвала твое имя.
Парк, однако, не мог припомнить за собой никакого преступления. Ничего — с того времени, как он накрасил глаза. Та история с макияжем еще не закончилась, но мало-помалу сходила на нет. Может, родители догадались насчет вчерашнего?.. Но даже если так — Парк не делал ничего запретного. Мама не обсуждала с ним подобные вещи. А отец никогда не говорил ничего больше, нежели: «Гляди, чтобы никто от тебя не залетел». И это было в пятом классе, когда он рассказал Парку о сексе. В то же время он рассказал и Джошу — что несколько обидело Парка.
В любом случае, они с Элеанорой зашли не так уж далеко. Он не прикасался к ней нигде в тех местах, которые стыдно показать по телевизору — как бы сильно ему этого ни хотелось.
Теперь Парк жалел об этом. Возможно, пройдут месяцы, прежде чем снова выпадет шанс остаться с ней наедине.

Парк осмотрел Элеанору — так же, как и диван. Ее губы набухли, а волосы были растрепаны больше, чем обычно. Впрочем, она всегда носит растянутые свитера и беспорядок на голове — не в новинку.
— Отлично выглядишь, — сказал Парк. — А я?
Элеанора посмотрела на него и улыбнулась.
— Хорошо. Просто очень-очень хорошо.
Парк взял ее за руку и потянул на диван. Деликатно — на этот раз.
Она села рядом и уставилась на свои коленки.
Парк наклонился к ней.
— Тебе все это не показалось странным?
Элеанора качнула головой и рассмеялась.
— Нет… Ну, только на минутку. И только чуть-чуть.
Никогда еще ее лицо не было таким открытым.
Брови не сведены к переносице, нос не сморщен. Парк обнял ее, и Элеанора с готовностью положила голову ему на грудь.

Вот факты, которых она пару часов назад еще не знала.
Парк покрыт кожей. Везде. И везде она такая же гладкая и медово-прекрасная, как его руки. В некоторых местах она была более плотной — скорее, как атлас, нежели шелк. Но это все равно его кожа. И она потрясающая.
И она сама покрыта кожей. А под кожей — сплошь наэлектризованные нервные окончания, которые ни черта не делали всю ее жизнь, но вдруг проснулись и ожили. И стали как огонь, и лед, и пчелиные жала, когда Парк притронулся к ней. Повсюду — где бы Парк ни касался ее.
Она стеснялась своего живота, своих веснушек и того факта, что лифчик держится на ней лишь благодаря двум английским булавкам. И все же хотела, чтобы Парк продолжал прикасаться к ней — даже в тех местах, которые трогать непозволительно. А Парку, казалось, не было дело до всех этих смущающих ее вещей. Некоторые из них ему даже нравились. Парк сказал, что она пахнет конфетами…
Ей хотелось, чтобы он трогал ее. Везде.