Он отстегнул свой ремень безопасности, отстегнул ремень Элеаноры. Потом притянул ее к себе и опустил голову ей на макушку. Она до сих пор пахла как прошедшим вечером — потом, сладостью и импалой. И Парк плакал, уткнувшись в ее волосы, — пока не уснул.

Он вновь попытался припомнить тот первый день, когда встретил ее. Попытался понять, как это случилось — как она превратилась из незнакомки в единственного человека, который имел значение.
А еще Парк раздумывал: что, если он не повезет ее к дяде? А просто поедет дальше по дороге. Куда угодно.
Зачем так торопиться к дяде?..
Если уж жизнь Элеаноры так круто поменялась, почему бы ей не сбежать к нему? К нему, а не от него?..

Если сегодня все пойдет как надо, завтра утром он поедет домой. И, вероятно, теперь ему разрешат водить машину. И ездить, куда угодно. Но не было места, куда он захотел бы поехать. Без Элеаноры.

Парк лег на кровать и закрыл глаза. Он не боялся уснуть. Образ Элеаноры мерцал под закрытыми веками.
Такая красивая. Такая спокойная… Нет, не совсем. Не спокойная, скорее — умиротворенная. Словно ей было удобнее без своей брони, чем в ней. Словно она была счастлива выбраться из нее…
А потом он открыл глаза — и вспомнил, как она выглядела в трейлере. Напряженная. Отчаявшаяся. Поблекшая.
Ей больше не было до него дела…

Будь она героиней книги… Ну, вроде «Детей из товарного вагона» — она бы попыталась. Будь она как Дайси Тиллерман, она нашла бы способ.
Она бы вела себя благородно и смело. И что-нибудь придумала бы.
Но Элеанора не была такой. Ни смелой, ни благородной. Она просто пыталась пробиться сквозь ночь.

Стоит ли стыдиться того, что она втягивает Парка во все это? Нет, ей не было стыдно. Парк прав: самое худшее, что с ним может случиться (если не брать в расчет какую-нибудь жуткую аварию), — его накажут. Но сидеть наказанным в собственном доме — цветочки по сравнению с тем, что станется с ней, если ее поймают.

Он никогда еще не был так серьезен. По крайней мере с тех пор, как надрал Стиву задницу. Или, может, с того первого дня в автобусе, когда велел ей сесть. В тот день, подумала Элеанора, он в первый — и последний — раз выругался.

— Тебя не пустят в автобус одну, — сказал Парк.
— Есть план получше?
— Я тебя отвезу.
— На автовокзал?
— В Миннесоту.
— Парк, твои родители ни за что не позволят…
— Поэтому я не буду спрашивать.
— Отец тебя убьет.
— Нет, просто накажет.
— На всю жизнь.
— Думаешь, мне сейчас есть до этого дело? — Он взял ее лицо в ладони. — Ты думаешь, мне сейчас важно что-то кроме тебя?..

Она дойдет до шоссе на границе штатов, а потом поднимет большой палец, тормозя микроавтобусы и минивэны. Семейные машины. Если ее не изнасилуют и не убьют и не продадут в рабство, в районе Де-Мойна она позвонит дяде. Он приедет за ней — хотя бы затем, чтобы вернуть домой.

Как он смотрит на меня…
Как он ждет удачного момента…
Нет, секс тут ни при чем. Он просто хочет превратить мою жизнь в ад. Разрушить все. Чтобы ничего не осталось.
Он поджидает меня.
Следит за мной.
Он всегда где-то поблизости. Когда я ем. Когда я читаю. Когда я причесываюсь.
Ты просто не видишь.
Потому что я притворяюсь, что ничего этого нет.

Фургон Ричи стоял на подъездной аллее, но свет в доме не горел. Слава богу. Элеанора не сомневалась: что-нибудь да выдаст ее. Ее волосы. Ее рубашка. Ее губы. Казалось, она излучает радиацию.

Это было прекрасно.
Настолько прекрасно, что Элеанора не знала, выживут ли они с Парком, если не сделают этого снова.

Он тяжело дышал, и это было чудесно.
«Я сделала это с ним», — подумала она.
— А тебе не кажется… — начал Парк.
— Что?
Возможно, он полагал, что им следует остановиться.
«Нет, — подумала она. — Нет, не кажется. Не кажется, Парк».

Согласившись пойти с ним на выпускной в следующем году, Элеанора согласилась также отдать ему первый танец и сопровождать его на вечеринке по поводу вручения премии Американской киноакадемии и на всех прочих и любых балах, куда он только получит приглашение.
Она так ржала, что гуси разорались.
— Давай-давай, гогочи, — сказала Элеанора. — Думаешь, можешь напугать меня своим прекрасным лебединым видом? Обломись, я не из таких девчонок.
— К счастью для меня, — пробормотал Парк.

— И мы можем вместе пойти на выпускной, — прибавил он.
— Что? — Элеанора приподняла голову.
— Школьный выпускной. Ну, знаешь, выпускной бал.
— Я знаю, что такое выпускной. Но зачем нам туда идти?
Затем, что Парку хотелось увидеть Элеанору в красивом платье. Затем, что он хотел помочь маме уложить волосы Элеаноры…

В итоге они очутились в Центральном парке (версия Омахи). Элеанора никогда прежде тут не бывала. И пусть было мокро, грязно и холодно — она то и дело твердила, как здесь прекрасно.
— О, гляди, — сказала она, — лебеди!
— Я думаю, это гуси.
— Ладно, но это самые красивые гуси, каких я видела.