Он больше не пытался вернуть ее.
Она возвращалась сама, когда ей того хотелось — в снах, видениях и мимолетных «дежа вю».
Скажем, он ехал на работу — и замечал рыжеволосую девушку на углу. И на один краткий невероятный миг мог поклясться, что это она.
Или он просыпался в темноте, уверенный, что она ждет его на улице. Уверенный, что нужен ей.
Но Парк не мог позвать ее. Иногда он не мог вспомнить, как она выглядит, даже если разглядывал ее фото. Может, он смотрел на нее слишком часто?..
Он больше не пытался вернуть ее.
Так почему же он продолжал приходить сюда? К этому гадкому маленькому дому…

Элеаноры здесь не было. Ее никогда не было здесь по-настоящему — и она уехала слишком давно. Почти год назад.

Письма. Открытки. Бандероли, гремевшие так, словно были наполнены аудиокассетами. Ничего не вскрыто. Ничего не прочитано.
«Дорогой Парк», — написала она на чистом листе почтовой бумаги.
«Дорогой Парк»… Элеанора пыталась объяснить, но любые объяснения разваливались на части. Правду очень сложно написать. То, что она чувствовала к Парку, было слишком горячим, чтобы это трогать.
«Прости меня», — писала она и зачеркивала.
«Я просто…» — начинала она снова — и отшвыривала наполовину написанные письма. И бросала нераспечатанные конверты в нижний ящик стола.
Дорогой Парк, шептала она, уткнувшись лбом в шкаф, просто остановись.

— Я тут подумала…
— Да?
— Не входи в дом, когда мы приедем.
Парк мельком взглянул на нее, но тут же отвернулся, боясь снова пропустить поворот.
— Почему? — сказал он. — Нет, так не пойдет. А что, если они не позволят тебе остаться?
— Тогда им придется придумать, как отправить меня домой. Я буду их проблемой. Может, дадут больше времени, чтобы рассказать им обо всем.
— Но… я не против, чтобы ты оставалась моей проблемой.
— Давай будем разумны, Парк. Если ты быстро уедешь, сможешь попасть домой до темноты.
— Но если я быстро уеду… — прошептал он. — Я слишком быстро уеду.
— В любом случае, нам придется попрощаться, — сказала она. — Так ли важно, будет это сейчас, или через несколько часов, или завтра утром?
— Ты шутишь? — Парк посмотрел на нее, надеясь, что пропустил поворот. — Да, ты шутишь.

Она оказалась застигнута врасплох. И прежде, чем успела опомниться, ее сердце снова билось для него. Так, словно не было на свете ничего, более прекрасного.
Может, и впрямь не было…
Солнце едва поднялось над горизонтом, залив кабину фургона голубовато-розовым светом. Элеанора поцеловала новое лицо Парка — под глазом, едва не коснувшись носа. Он сморщился и потянулся к ней. Элеанора провела кончиком носа по его брови и поцеловала его веки.
Ресницы затрепетали (так делают только ресницы и бабочки). И руки пришли в движение, обвивая ее.
— Элеанора, — выдохнул он.
Она взяла его дивное лицо в ладони и целовала — словно перед концом света.