Лакомство

Если бы я ушла, если бы смогла тоже возненавидеть его, тогда, быть может, я спасла бы их, тогда они освободились бы из темницы, в которую я их бросила, темницы моего смирения и безумной страсти к моему палачу... Я и детей научила любить своего мучителя... А сегодня я плачу кровавыми слезами, потому что он умирает, уходит...

... таковы для него и люди из плоти и крови, что проходят через его жизнь: они отсутствуют в его памяти, когда он их не видит, а появившись вновь в поле его восприятия, присутствуют, непостижимые для него. На них он тоже смотрит невидящими глазами, ищет их ощупью, как слепой, что шарит перед собой руками и думает, будто схватил что-то, а на самом деле он ловит лишь дым, обнимает лишь пустоту.

... свидетель не может жить, когда не о чем больше свидетельствовать, ученик не может жить от боли утраты, покровитель не может жить от сознания собственной слабости и, наконец, почитатель не может жить, обожая мертвое тело, обреченное на вечный покой...

На самом же деле ваятель лишь открывает сокрытое - его талант не в том, чтобы создавать формы, но в том, чтобы являть их миру, доселе незримые.

Мои дети глупы, особенно сын. Ничего из него не выйдет. Нет, отец, из твоих чад вышло то, что ты хотел, они - твоих рук дело, ты их выпотрошил, пропустил через мясорубку, протомил под скверным соусом, и вот, полюбуйся, чем они стали: грязью, неудачниками, жалкими и никчемными слабаками. А ведь ты... ведь ты мог бы сделать их богами, твоих отпрысков!

Но он... он вдруг улыбнулся мне с неожиданной для него теплотой, улыбнулся широкой приветливой улыбкой - улыбкой волка, да, но волка волку, в ней дух стаи, дружелюбие, непринужденность, в ней читается: здравствуй, друг, как хорошо, что мы встретились.

На самодовольном лице молодого человека, сидевшего напротив, мелькнула тень насмешливой улыбки. Я также заметил, как слегка надулись его щеки, предвещая взрыв обидного смеха, мою смерть и похороны по первому разряду: здрасьте - до свидания, юноша, вы здесь не ко двору, больше не приходите, счастливо оставаться.

Он был Мэтр, и, в окружении своей свиты, он повелевал, а они просто болтали.

Но зачем же я стою здесь, на лестнице, с бьющимся сердцем, заново переживая эти горести, уже давно пережитые... Нет?.. Но они должны, должны были отступить после стольких лет необходимых мучений на кушетке психоаналитика, когда я, прилежно высказывая наболевшее, день за днем, пядь за пядью отвоевывала право быть не ненавистью и не трепетом, а только самой собой. Лора. Его дочь... Нет. Я не пойду туда. Я уже оплакала отца, которого у меня не было.

... я познал всю гамму кулинарного искусства как эстет и как знаток, всегда с опережением на одно блюдо - но всегда с отставанием на одно сердце.

Когда я занимал место во главе стола, владыкой - вот кем я себя ощущал. Мы были королями, светилами в эти несколько часов пира, в которые решалось чье-то будущее и обозначался горизонт, трагически близкий или восхитительно далекий и лучезарный, - горизонт чьих-то надежд.

Считается, что дети ничего не понимают. Вот спросить бы у взрослых, были ли они когда-нибудь детьми?

Я изгадил, исковеркал их, три создания без изюминки, вышедшие из чрева моей жены, приплод, которым я одарил её походя в обмен на беззаветную готовность играть роль супруги-украшения, страшные подарочки, если вдуматься, ибо что такое наши дети, как не чудовищные карикатуры на нас, жалкий субститут наших нереализованных желаний?

Я заключил вечность в скорлупку моих слов - и вот завтра я умру.

Нет ни покоя, ни места тебе в этой жизни.

…мы еще в пути, но предчувствуем, какое это будет счастье – приехать.

Есть или не есть, жить или не жить – дело ведь не в этом, главное – знать зачем. Во имя отца, сына и эклера, аминь. Я умираю.

То был Христос, а я на этой Тайной вечере оказался Иудой - нет, не предателем, конечно, но самозванцем, случайно попавшим на Олимп, приглашенным по недоразумению, чья глупость и бездарность не замедляться открыться всем.

То, что по меркам здравого смысла смотрится выше всех похвал, увы, разбивается о скалистые берега гения.