Цитаты из книги Обитель

"Хромой и битый, явился по месту назначения в бывший Поваренный корпус, попросил кого-нибудь главного, вроде дирижёра, долго ждал.
Мир вокруг был громкий, ломкий, много новых цветов, запахов, проходящие мимо разговаривали в полный голос и смеялись о сущих пустяках.
Совсем недавно он был похож на этих людей.
Где-то топилась печка. Знание об этой печке было сродни знанию ребёнка, что у него есть мама, и она за ним когда-нибудь придёт, он не останется без любви и заботы. С этим знанием можно было жить."

"Нет, Тёма, они мне не друзья. У вора вообще не может быть друзей. Может, ты думаешь, что блатной - это привычка брать чужое, подлый характер и гнусные повадки? И ещё речь - ну да. Слышал, как они разговаривают? - Артём слышал, но забыл; Афанасьев с ходу напомнил, чуть, в меру, подгнусавливая: "Из-за стирок влип: прогромал стирочнику цельную скрипуху барахла. Но тут грубая гаца подошла, фраера хай подняли. Чуть не ступил на мокрое!" Я, Тёма, все эти слова знаю, и повадки их запомнить смогу, и характер себе испортить, и заиметь привычку брать чужое и не раскаиваться о том. Но, Тёма, перекрасить свою фраерскую масть я не смогу всё равно! Вор - это другое, чем мы с тобой, растение! У него на месте души - дуля, и эта дуля ухмыляется и показывает грязный язык. Вором нельзя стать на время, поиграть в него тоже нельзя, вор - это навсегда. Они воры не потому, что ведут себя, как воры, а потому, что больше никак себя вести не умеют... Я для них, в самом лучшем случае - порчак. Знаешь, такое слово, Тёма? Порчак - это и не фраер, и не вор, а так, подделка. От фраера ушёл, вором не стал - такого колобка съедают первым... Лучше уж фраером оставаться и не строить из себя."

"От Гали, верно, исходил такой женский ток, настолько полна была эта женщина готовностью к человеческим горячим забавам, что и все остальные работники питомника - и лисий повар, он же снабженец - один из бывших содержателей подпольного притона, и матёрый советский казнокрад, зам Крапина по бумагам - он же заведовал радиосвязью с островом, которая, кстати, ни черта не работала, и водитель моторки, который Галю привёз, - совершенно уголовного вида, с двумя выбитыми зубами в хищной пасти, как она не боялась с ним ездить, и, собственно, грудь расправивший Крапин, - все заметно повеселели и стали словно подшофе."

"- Пишут ещё, что здесь мучают заключённых, - продолжал Эйхманис, будто бы не замечая происходящего за столом, но на самом деле очень даже замечая. - Отчего-то совсем не пишут, что заключённых мучают сами же заключённые. Прорабы, рукрабы, десятники, мастера, коменданты, ротные, нарядчики, завхозы, весь медицинский и культурно-воспитательный аппарат, вся контора - все заключённые. Кто вас мучает? - Эйхманис снова посмотрел на Артёма, и тот сразу перестал жевать, не от страха, а скорей тихо и ненавязчиво валяя дурака. - Вы сами себя мучаете лучше любого чекиста!"

"Недавно в Финляндию сбежал один - из полка, - с какого-то своего, одному ему понятного места продолжил Эйхманис. - Тут же отпечатали книжку, на русском языке, ты подумай... Мне Бокий привёз только что, - пояснил Эйхманис, коротко взглянув на Горшкова. - Пишет эта мразь в книжечке своей, что за год мы тут расстреляли шесть тысяч семьсот человек. Там, наверное, барышни падают в обморок, когда читают. Мы можем и шесть тысяч, и шестьдесят шесть расстрелять. Но тут в тот год всего семь тысяч заключённых находилось! И кого ж я расстрелял? Три оркестра, два театра, пожарную роту и питомник лисиц? Вместе с лисицами!"