Мур

С большим уважением отношусь к Жану-Полю С. Люблю все эти экзистенциальные размышления о смерти, смысле и бессмысленности бытия, об одиночестве человечества во Вселенной и проч. Но, несмотря на это, «Стена» не оставила после себя ничего, не произвела никакого впечатления, словно я не рассказ художественный прочитала, а этикетку на банке консервированных томатов.

Выбранная тема в моем воображении никак не стыковалась с форматом повествования и его краткостью. Кем являются герои? За что их арестовали? За что им полагается расстрел? Понятно, что писал С. во времена, когда всех интересовали события во франкистской Испании. Но нынче мало кто может ответить на выше озвученные вопросы. Может, это не важно. Может, не стоит зацикливаться на времени, мотивации персонажей и их характерах. Но в этом случае рассказ совершенно лишается глубины.

«Стена» должна рассказать о смерти и ее ожидании. Тема интересная и заезженная, но… чтобы прочувствовать описываемое С. состояние, нужно как минимум проникнуться чем-то к приговоренным. А они, включая главного героя, – безлики, это картонки, которым присвоили испанские (и английские?) имена. За ними нет личной истории, собственных переживаний, ошибок, страхов и страстей. Они и живыми-то кажутся лишь смутно, что уж беспокоиться об их смерти. Конечно, если не знать человека лично, не знать его мыслей и его пути, его жизнь может показаться бессмысленной (чего писатель и добивался?) Финал же вышел на удивление предсказуемым. Как только главный герой решает пошутить со своими тюремщиками, становится ясно, чем сия шутка закончится. От выписанного С. глупейшего совпадения веет не жизнью с ее бесконечными случайностями, а литературой. На этом моменте ясно понимаешь, что все рассказанное – сплошная фантазия, к реальности почти не имеющая отношения. С. не волновали настоящие антифашисты, ему было глубоко все равно, казнят их или милуют испанские фашисты (а шо, разве есть разница?). Он был занят доказыванием собственной философии. В этом нет ничего плохого, но я-то готовилась читать об испанском Сопротивлении, а не очередной рассказ о самом С.

Автор исследует ощущения персонажей своего произведения перед смертью.
Действие происходит в Испании во время гражданской войны 30-х годов 20 века между республиканцами и анархистами.
Перед нами трое арестованных анархиста, приговоренных к смертной казни. Завтра утром приговор должен быть приведен в исполнение.
Автор отобразил три характера, ожидающих смерть. Но не один из них не был верующим со своей картиной посмертного существования, поэтому, считаю, область исследования ограниченной. Для всех троих посмертного существования нет. Они пытаются его представить, но не могут. Одновременно не могут представить себя вне существования. Далее тупик, стена, ничто.
Было интересно, как преобразуется смысл жизни у неверующего в преддверии смерти. Оказалось, что не только любовь главного героя, но и идеи были бессмысленны, а с моей позиции – ложны. Сартр показал так, что со смертью человека, его прошлая жизнь теряет смысл. А тогда зачем и к чему стремиться?

«Я хотел быть освободителем Испании, преклонялся перед Пи-и-Маргалем, я примкнул к анархистам, выступал на митингах; все это я принимал всерьез, как будто смерти не существовало. В эти минуты у меня было такое ощущение, как будто вся моя жизнь была передо мной как на ладони, и я подумал: какая гнусная ложь! Моя жизнь не стоила ни гроша, ибо она была заранее обречена. Я спрашивал себя: как я мог слоняться по улицам, волочиться за женщинами; если б я только мог предположить, что сгину подобным образом, я не шевельнул бы и мизинцем.»

Тут даже речь не о религиозной вере, а например вере в любовь, красоту мира, в гармонию природы, в идеи, которые мы реализуем в жизни, в значимость творческого труда.

Смерть представлена как судья нашей прожитой жизни, как что-то, относительно чего мы оцениваем смысл сегодняшнего дня.

Ещё мне было интересно то, как автор описал влияние будущего, на сегодняшний день. Влияние представляемого персонажами небытия, после утрешнего расстрела, на их сегодняшнее состояние, ночью, перед исполнением приговора. Изменялось физическое состояние и восприятие своего тела. Представляемое будущее начало активно внедряться в настоящее.

Концовка произведения, выбив остатки веры у героя в какой-то смысл и цель жизни, подтвердила бессмысленность и глупость подобного существования.

Наши классики после подобной ситуации:

«Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать в последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть.
…
Всё это он думал в эти две минуты решить! Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними…
…
Что, если бы воротить жизнь, — какая бесконечность! И всё это было бы мое!»
Ф.М. Достоевский «Идиот»

Философия Сартра, мне показалась, вырванной из целостного бытия. Взята какая-то малая часть реальности и на этой части осуществлена попытка глобальных выводов о смысле жизни.

До стены. Что там?

Можно попробовать укусить врача за руку, чтобы снова почувствовать себя живым. В иступленной, но бесполезной попытке сохранить, удержать, захватить этот кусочек жизни насилием. Невозможно удержать ее всю в ладонях. Она неумолимо вытекает, забирает с собой розовый цвет из лица, оставляя взамен бесцветный пепельно-серый. «Нет, постой!.. Я не готов! Я не…»
Ни любящий взгляд, ни даже свет больше не могут дойти. Ты мертв. Но твое дыхание все еще вырывается изо рта белыми облачками пара! И глаза – о боги! – твои глаза тоже живы, и все еще смотрят, жадно смотрят на убогую обстановку вокруг и не могут насытиться.
Осторожно дотрагиваешься до старой скамейки, почти нежно водишь ладонью, чтобы ощутить на коже тепло шероховатого дерева. Дерево живое; оно будет жить через несколько часов, когда тебя подведут к стене и расстреляют. Убираешь руку и вздрагиваешь. Дерево не хочет, отторгает твое прикосновение. Оно живое, а ты мертв.
Слушаешь рыдания мальчика и не пытаешься его утешить. Молодые не способны утратить надежду на бессмертие. Они боятся умирать, потому что им жаль себя.
Что для тебя сейчас война и Испания, и весь мир? Пустой звук. Они остались ДО стены. Теперь ты мертв.

Стены…стены…
Стены твоего дома как символ безопасности.
Стены на улице как экскурсовод, помогающий сориентироваться и не сбиться с пути.
Стена как преграда…
Стена, в образном смысле, как непонимание между людьми и отчужденность…
но самое страшное – стена как последняя опора, в которую хотеться вжаться и исчезнуть, потому что провалиться сквозь землю пробовал… не получилось…
Самое жуткое выражение на земле – поставить к стенке.
Но не так страшен этот парализующий миг жизни человека, как его ожидание. Вот что заставляет стынуть в жилах кровь и обливаться потом. Вот что ломает и сокрушает дух самого сильного человека.
Героям рассказа приходиться пережить это страшное время.
Но самое интересное в этом рассказе - как жизнь непредсказуемо и нелепо оборачиваться для некоторых людей.
Есть еще один герой, не ждущий смерти. Но судьба уже приготовила ему сюрприз.
Страшный рассказ, жутко угнетающий….с до смешного нелепым финалом. Да, и так бывает…

Кому суждено утонуть, того не расстреляют. Почти народная мудрость.

Трех человек приговорили к расстрелу. Ведут они себя, естественно, по-разному. Так ведь и хочется углубиться в эту тему, но главное у француза совсем другое. Это американцев интересует бихеоверизм – молоды ещё. А Сартр – элита многовекового французского интеллектуального мирового превосходства. Он – о вечном – рок и предопределенность (от древних греков) и судьба. От них же, родных.
Судьба у приговоренных, в конце концов, будет, естественно, разной. Пошути с фатумом, фатум пошутит с тобой: поставил на кладбище и смерть, получил волю и жизнь. Философская утонченная уловка: предопределена лишь неопределенность – в этом суть иронии рассказа. Посмотрим, что вокруг: гражданская война в Испании. Фалангисты не тратятся на патроны для расстрела – давят тела грузовиками: разве плебеи, чернь заслуживает иного? Ортега-и-Гассет расквитается с псевдо аристократизмом убийц этой самой черни в потрясающем эссе «Бесхребетная Испания», но это будет позже, а сейчас Сартр великолепно играет не судьбами, нет, идеей судьбы всех и каждого. Достоевский как-то сказал, что жизнь – выше идеи жизни. Сартр, несомненно, гуманист, поэтому и «играет» он не людьми, а идеями и идеалами людей. Наверно, это как-то должно помочь раскрыть нераскрываемое: человеческую судьбу.

Ещё одна интеллектуальная уловка – название рассказа. «Стена» - что это? Да что угодно ведь на самом деле! Символ разделенности? Да, пожалуйста! А, может, символ защищенности? И это возможно! Если присмотреться, не видится ли в стене некий финишный, окончательный, тупиковый пункт жизненного пути? Конечно, даже трех судеб. И вопрос: если справедлива такая множественность толкований, то, может, на самом деле и нет никакого символизма, а есть сооружение из керамических кирпичей на известковом растворе, у которого «просто» расстреляют три пылинки огромного социального катаклизма – и всего-то! Жизнь – вот она, очень конкретна, здесь и сейчас она вот такая. Смерть – куда более конкретней. И нет ничего за этой стеной – ни рая, ни ада, ни вечных мучений, ни вечного счастья, а есть только глухая кирпичная стена и свинцовые пули в голове.

Книга из подборки «100 книг, которые нужно прочесть прежде, чем…», на любителя.

Жан-Поль Сартр, открыто заявляю: чувствую, что еще чуть-чуть - и я в Вас влюблюсь.

Постоянное самокопание, сопутствующее открытию неведомых доселе глубин собственного разума и души, - это по мне. Это очень мне близко, знакомо и даже, я бы сказала, родное до кончиков каждого нерва. Эти мысли-мысли-мысли, погружение в них, помогающее проникать в собственный разум все глубже и глубже. Я словно нахожу новые комнаты, подвалы и даже целые неизведанные замки, которые непременно стоят того, чтобы изучить их с фонариком в руках, освещая все опасные места. Или даже окунуться в темноту замка, позволив собственной интуиции вести себя и лишь дивиться тому, что можно обнаружить внутри. А главное - удивляться тому, что все это давно во мне, что я все это уже знала, думала, но лишь слегка касаясь, а теперь - могу полностью окунуться в это с головой.

Чтение Сартра помогает мне превратиться в сверхлюбопытного крота, который роет землю, не ведая, что будет за новым поворотом, да и даже не ведая, будет ли этот самый поворот. Хоть прочитала я весьма мало у этого автора, (один роман "Тошнота" и данную новеллу) полагаю, Сартр - везде Сартр, а, значит, что за следующим поворотом непременно будет следующий поворот или бездна, или комната, или замок, нора (да что угодно!), я уже приблизительно догадываюсь.

Плюс ко всему, приступая к чтению творений знаменитого экзистенциалиста, мне известно, что я открою что-то новое в себе, чего, возможно, и не было (но было!), пока я не взяла в руки книгу, но также знаю, что меня непременно познакомят с чем-то новым в других людях. И с тем, как некоторые могут мыслить, чувствовать и, например, бояться.

Смерть... Вы ведь задумывались хоть раз о смерти? О том, что будет после того, как Вас не станет? Где и от чего/кого Вы умрете? Что останется после Вас? Для чего вообще жили? И имеет ли право Ваше существование именоваться красивым словом, заключающим в себе неведомую силу, - Жизнь?

• Это как в ночном кошмаре, - продолжал Том. - Пытаешься о чем-то думать, и тебе кажется, что у тебя выходит, что еще минута - и ты что-то поймешь, а потом все это ускользает, испаряется, исчезает. Я говорю себе: "Потом? Потом ничего не будет". Но я не понимаю, что это значит. Порой мне кажется, что я почти понял... но тут все снова ускользает, и я начинаю думать о боли, о пулях, о залпе. Я материалист, могу тебе в этом поклясться, и, поверь, я в своем уме и все же что-то у меня не сходится. Я вижу свой труп: это не так уж трудно, но вижу его все-таки Я, и глаза, взирающие на этот труп, МОИ глаза. Я пытаюсь убедить себя в том, что больше ничего не увижу и не услышу, а жизнь будет продолжаться - для других. Но мы не созданы для подобных мыслей. Знаешь, мне уже случалось бодрствовать ночи напролет, ожидая чего-то. Но то, что нас ожидает, Пабло, совсем другое. Оно наваливается сзади, и быть к этому готовым попросту невозможно.

  Наверное, мысли о смерти - неотъемлемая часть существования каждого человека. Правда, у некоторых это будет доскональный анализ и попытка именно осознать, а кто-то отмахнется от этих мыслей, чтобы не загонять себя в депрессию.

  Чтобы не встретиться со Стеной. Стеной, за которой Пустота. Стеной, которая никого не пропустит и никого не выпустит, когда уже ее пересечешь. Да и что там - за Стеной? Есть ли там вообще что-то? Будет ли кто-то, кто захочет оттуда выходить? Или там попросту Ничто?

Мало того, что в этой новелле поднимается тема смерти, тут еще и поднимается тема казни и рассматривается реакция людей, когда они понимают, что скоро умрут. Когда им ночью говорят, что на утро их уже не станет. Показывается реакция человека, его мысли, чувства, неосознанные/не до конца осознанные действия, когда его разум шепчет ему, что следующей ночью и все последующие ночи конкретно его уже не будет. Все будут, а он - нет. И больше никогда ему не посчастливится встретиться с той, которую любил, больше никогда он не сможет полюбоваться звездами, луной да чем угодно не сможет больше любоваться. Его больше не будет. С темой казни и даже чем-то вроде "самоказни" я встречалась уже у Достоевского. Но с такими "копаниями" только познакомилась и однозначно буду продолжать.

В общем, если Вы любите "копать" собственный разум, если для Вас собственная тьма - это нечто привычное, родное и уже давным-давно изученное, и Вы хотите проникать глубже в себя, узнавая лучше то, что давно уже известно, что давно уже таилось в одной из комнат/замков/чего угодно еще, но не было рассмотрено вблизи - то Сартр для Вас. Ежели все вышеперечисленное Вам не подходит, то не думаю, что Вас впечатлит эта новелла да и творения Сартра вообще.

И, черт возьми, это чудесно-прекрасно-мрачно-глубоко! Сартр, не играйте так со мной, у меня уже болит голова, но мне чертовски это нравится. Зачем же так?

Не помню, что именно мы обсуждали с подругой, когда она упомянула эту новеллу. Литературные вкусы у нас различны, и сама бы я до Сартра добралась еще очень не скоро. Но неожиданно эта вещь пришлась в тему недавних мыслей, и... словом, была прочитана.
Даже на следующий день мне трудно сказать что-либо определенное. Сартр просто взял за горло на первых же страницах и держал до последнего. В процессе я вообще забыла о том, кто я и где нахожусь, холод и ужас сковали по рукам и ногам - я была там, в том подвале, в ожидании расстрела. Сердце колотилось еще с полчаса после окончания чтения.
Сухо, просто и страшно. Уже почти по ту сторону жизни.

Сартр суров. Сартр хорош. Сартр пробирает до самых костей. Сартр-писатель – это отнюдь не то, что Сартр-философ. Новеллы – это вам не пространные и доходчивые рассуждения об экзистенциализме. Хотели экзистенциализма, говорите? Нате, получите ушатом ледяной воды на голову. Прочувствуйте на собственной шкуре, как говорится…
Не знаю, в манере письма ли дело, либо ещё в чём, но Сартр заставляет не просто переживать за своих героев, отвергать их, презирать, либо, наоборот, восхищаться ими. О нет, он заставляет прочувствовать всё то, что чувствуют они, терзаться вместе с ними, за них, вместо них. Какое-то мгновение пожить не своей, а их жизнью.
Знакомство с творчеством Сартра-писателя я начала с новеллы «Стена», в электричке по дороге домой. За окном вовсю хлестал дождь, время было ночное и людей в вагоне было крайне мало. Что ни говори, а обстановка оказалась более чем подходящая. Впрочем, уже спустя страницу-другую я и вовсе забыла о том, что где-то нахожусь и куда-то еду. Вжавшись в спинку сиденья, вцепившись пальцами в книгу и как-то немного судорожно сгорбившись, я оставила в вагоне лишь свою телесную оболочку. Мыслями я была там, в холодной сырой камере, вместе с приговоренными, уже не живыми, но ещё не мёртвыми людьми. Испытывала леденящий душу ужас попытки осознать тот факт, что через какие-то часы тебя не станет. Как это – не станет? Совсем не станет, или же останется что-то невидимое, нематериальное? Или же ничего не будет? А как это – ничего не будет? Как это – перестать существовать? И как это произойдёт – быстро или постепенно? К горлу подкатывал липкий комок, холодели руки и сердце, казалось, с каждым ударом бьётся всё медленнее.
Вот тут-то и приходит полное, полнейшее, глубочайшее осознание фразы “хуже самой смерти только ожидание смерти”.

Пабло рухнул на землю и истерически захохотал. Новелла закончилась. Я подняла голову от книги и долго ещё смотрела в темноту за окном, разрезаемую косыми струями дождя. В голове росли шаткие и неустойчивые попытки осознать, каково это – находиться на самой грани, сознавать, что ещё немного - и твоё существование прекратится навсегда, метались невнятные мысли и лишь одна, чёткая и ясная недвижимо стояла среди них: хуже самой смерти может быть лишь моральная смерть. Когда ты полностью смирился с мыслью о конечности своего существования, осознал, принял её настолько, что все свои мысли, слова и действия оцениваешь с позиции мертвеца. Когда физически ты ещё присутствуешь, но уже видишь себя под комьями грязной сырой земли. И самое страшное то, что другие могут лишь подтолкнуть, спровоцировать тебя на этот шаг, но окончательное решение убивать или не убивать себя морально, целиком и полностью принадлежит одному лишь тебе.

Растревожил меня Сартр этим крохотным произведением, сильно растревожил.
Извечная глупость не даёт мне сложить в определённую формулировку авторскую мысль, которая, как я чувствую, буквально рвётся из его строк. Впрочем, мы с Сартром сильно расходимся во взглядах на жизнь, и может оказаться, что расшифруй я её, буду только разочарован.
Итак, гражданская война в Испании, трое человек (два взрослых и один ребёнок, который не играет практически никакой роли) ожидают расстрела. Умирать в ближайшее время не входило в планы никого из них, а тут такое приключилось – и с этого момента начинается жесткая авторская рефлексия с подробным описанием их чувств, мыслей и поступков. В определенный момент бессознательно происходит небольшое продолжение мысли Достоевского, из того эпизода, где князь Мышкин рассказывает о смертной казни. Действительно, какой-то метафизический абсурд проглядывает в ситуации, когда тебя выводят, ставят к стенке и – вот здесь самый его эпицентр – n-ое количество ружей целятся в тебя.
Этот абзац связан с темой, но никак не связан с книгой и его можно пропустить: Помню, как к концу 90-х годов я встречал по телевизору много странных вещей. Один раз там просто-напросто выругались матом без всякой цензуры; другой раз, в тот час, когда дети смотрят мультики, показали эротический фильм; а вот в третий раз – по Новостям показали смертную казнь, кажется, где-то в Китае. Так вот там было всё очень трусливо и несколько подло: приговоренных к казни заставили встать на колени, заложив руки за голову (хотя умирать (не своей смертью) лучше всего стоя). Но не только это – самое дурное, что сами палачи стояли за спинами, что щадит не столько каждого отдельного осуждённого, сколько палача, которой благодаря этому может не бояться встретиться взглядом.
Возвращаясь к Сартру, замечу, что не слишком мне понравилось, что герой, от лица которого ведётся повествование, в отличие от своих коллег, ведёт себя этаким РЭМБО. Но, в конце концов, страх (или его подобие) зарождается и в нём. Мне совершенно чужд, конечно, материализм персонажей, но если взять в совокупности их страх, самый главный вопрос: чего КОНКРЕТНО они боялись? Неизвестности? Нет. Понятно, что герои не какие-нибудь самураи, чей «Путь есть любовь к смерти». Но что тогда представляет собой их страх: трусость, слабость, эгоизм или неподготовленность? Вот вопросы, над которыми интересно поразмышлять.
В итоге, как доказательство неверного пути к смерти, герои приходят (ничего что я так спойлерю? ) к отторжению: их больше не интересует жизнь, на всё окружающее, включая и людей, смотрят они сквозь призму смерти («нет разницы – сейчас или через несколько лет). Нужно заметить, (уж не обижайтесь), что ввиду материализма персонажей, такая позиция кажется весьма логичной. Но есть разница между тем, чтобы всегда помнить о смерти и ставить её во главу угла. Это напоминает мне персонажа повести Валентина Свенцицкого – он абсолютизировал смерть, на всё смотрел через неё, люди казались ему движущимися мертвецами, везде и во всём он видел разложенье, ни одну секунд он не жил, находясь под этим спудом, и это не давало, ему пробиться к жизни в лучших её проявлениях.
Ставя итог вышеупомянутой разнице и одновременно завершая рецензию, скажу, что текст страдает некой однобокостью. Мне доводилось знать КАЧЕСТВЕННО иную смерть (и жизнь). Было бы куда честнее, если бы расстрела ожидали «носители» разных «качеств умирания». Впрочем, знал ли автор о других вариантах?