Alone in Berlin

Они не нашли своих детей. А фюрера, любимого фюрера, от которого они ждали помощи и утешения и канцелярию которого вправду разыскали, – фюрера в Берлине не было. Он сидел в Главной ставке, занимался уничтожением сыновей, недосуг ему было помогать родителям, которые вот-вот потеряют своих детей.

...комиссар Лауб действовал по принципу того времени: каждый что-нибудь да натворил. Надо лишь поискать – и наверняка найдешь.

...она, видимо, из тех редких людей, которым физическая угроза только прибавляет упрямства.

– Как по-твоему, что из тебя получится, Куно? – спросила она. И добавила: – Ты ведь небось думаешь потом пойти в СА или в СС?
– К энтим? – протянул он. – Что я, дурак, что ли? Они ж еще хуже папаши! Только орут да командуют! Не-е, спасибочки, не для меня!

Написать он успел немного: «Фюрер, приказывай – мы исполним! Да-да, исполним, мы превратились в стадо баранов, которых фюрер может погнать на любую бойню. Мы перестали думать…»

...с Квангелями обстояло так же, как со всеми людьми: они верили в то, на что надеялись.

Ладно, каждый делает что может. Дураки – глупости, а умники иной раз глупости еще похлеще.

...я говорю о себе, вместо того чтобы говорить о вас, дурная привычка всех, кто живет очень уединенно.

Партия была всем, народ- ничем.

- Быть жёстким тоже надо уметь, доктор!

• Нет, не надо. Подобная фраза оправдывает любое бессердечие.

— Забавный тип! — сказал Эшерих нацистскому чиновнику, слишком уже усердно перебиравшему что-то на своем столе. — Желает всему гестапо очутиться на виселице! Хотел бы я знать, долго ли вы тут еще просидели бы, не будь нас. Вот вам и вывод: все государство — это гестапо. Без нас все рухнуло бы, и вы все очутились бы на виселице.

Медленно рвет доктор приготовленную для Энно справку. Так ему и не удалось сунуть ее этому Клуге. Жаль! Да вряд ли она бы ему и помогла. Возможно, что этот человек, столь мало приспособленный к трудностям теперешней жизни, обречен на гибель, возможно, что никакая помощь извне его не спасет, потому что сам он внутренне так неустойчив.

В один короткий миг ей стало ясно, что этой первой фразой он раз и навсегда объявил войну, и она смутно почувствовала, что значит такая война: с одной стороны, они двое — бедные, скромные, незначительные люди, рядовые труженики, которых могут стереть с лица земли за одно единственное слово; с другой — фюрер, нацистская партия, весь этот огромный аппарат.