Alone in Berlin

— Да, Лиза, — сказал он. — Так-то. Желать спасти мало. Надо, чтобы и тот, кого спасаешь, хотел спастись.

Разве мы хотим стать такими же, как эти, Квангель? — с печальной улыбкой ответил дирижер. — Ведь они думают, что побоями могут обратить нас в свою веру! Но мы не верим в господство насилия. Мы верим в добро, любовь, справедливость.

По-вашему, безумие – заплатить любую цену за то, чтобы остаться порядочным?

Одна половина населения сажает другую в тюрьму, долго так продолжаться не может.

В жизни за всё приходится платить, и зачастую дороже, чем оно того стоит.

Большинство всегда с теми, за кем успех.

Большинство всегда с теми, за кем успех. Люди наподобие Отто Квангеля, в разгар успеха покидающего ряды, составляют исключение.

В 1940 году он, добрая душа Хартайзен, так и не уразумел, что любой нацист в любое время был готов лишить любого немца, который не разделял его образ мыслей, не только всей радости жизни, но и самой жизни тоже.

Нередко и автору тоже не нравилось рисовать столь мрачную картину, но прибавить света означало бы солгать.

– И до чего мы дошли? Сын предает мать, сестра – брата, друг – подругу…

Отто Квангелю казалось, что вернулись дни его детства, когда такие песни значили для него очень много, ибо в нем жила бесхитростная вера. Тогда жизнь еще была проста, он верил не только в бога, но и в людей.

Каждый действует по своим силам и способностям, главное – сопротивляться.

...пора бы тебе знать, важно не то, что немногие сражаются против многих. Важно, что, если ты считаешь некое дело действительно правильным, ты просто обязан за него бороться.

Сколько ошибок совершают люди, думая, будто знают своих ближних насквозь!

Никому не дано жить во всех направлениях. Жизнь слишком богата.

Но самое главное – мы не такие, как они, и никогда не станем такими, не станем думать, как они. Не станем нацистами, пусть даже они завоюют весь мир!

В дверях он еще раз оглянулся. — В ближайшее время вы будете целыми днями одна, наедине с собой. Постарайтесь к этому привыкнуть. Одиночество может быть большим благом. И помните, важен каждый уцелевший человек, и вы тоже, именно вы.

Какая разница, борется ли один или десять тысяч; если один чувствует, что должен бороться, он борется, вместе с соратниками или без них. Я не мог не бороться и боролся бы снова и снова.

В один миг она поняла, что первой своей фразой он отныне и навек объявил войну, и смутно угадывала, что это означает: на одной стороне в этой войне они, двое бедных, мелких, жалких работяг, которых за одно-единственное слово могут уничтожить, на другой – фюрер, партия, весь колоссальный аппарат со всей его властью и блеском, а за ним три четверти, даже четыре пятых всего немецкого народа. А они двое в этой комнатушке на Яблонскиштрассе – совсем одни!