Alone in Berlin

Die Frauen stießen einen Schrei des Entsetzens aus. Denn
in diesem wahrhaften Leichenkeller lagen tote Männer und
Frauen, und alle nackt, wie sie auf die Welt gekommen waren.
Da lagen sie, mit zerschlagenen Gesichtern, mit blutigen Striemen,
mit verdrehten Gliedern, krustig von Blut und Schmutz.
Niemand hatte sich die Mühe genommen, ihnen die Augen
zuzudrücken, sie starrten tot, und manche schienen auch
tückisch zu blinzeln, als seien sie neugierig und freuten sich
über den Zuwachs, der ihnen da zugetragen wurde.

»Wir sind nicht so
schlimm, Herr Quangel«, sagte er, »wie wir oft gemacht werden.
Wir tun alles, um den Verhafteten die Lage zu erleichtern.
Wir wollen ja nur feststellen, ob eine Schuld vorliegt. Das ist
unser Geschäft, wie es Ihr Geschäft ist, Särge zu tischlern …«
»Ja«, sagte Quangel mit harter Stimme. »Ja, Sargtischler und
Sarglieferant, so ist das!«
»Sie meinen«, antwortete Escherich leicht spöttisch, »ich liefere
den Inhalt der Särge? Sehen Sie Ihren Fall denn so schwarz
an?«
»Ich habe keinen Fall!«

• Во-вторых, знай, милый мой хитрец, дело вовсе не в том, много нас или немного борется с гитлеровским режимом, а в том, что если ты признал что-нибудь правильным, так надо за это и бороться. Ты ли дождешься плодов этой борьбы или только тот, кто займет твое место - совершенно все равно. Я не могу просто сложить руки и заявить: «Они, правда, свиньи, но какое мне до этого дело?»
• Да, - отозвался Хергезель. - Но ты не женат, тебе не нужно заботиться о жене и ребенке...
• Ну, заладил! - воскликнул Григолейт. - Перестань, пожалуйста, повторять этот проклятый сентиментальный вздор! Ты же сам не веришь ни одному своему слову! Жена и ребенок! Да неужели ты, идиот этакий, не понимаешь, что я бы уже двадцать раз мог жениться, если бы хотел обзавестись семьей? Но я не сделаю этого! Я говорю себе, что только тогда буду иметь право на личную жизнь, когда на этой земле для такой жизни место очистится. А чтобы место нашлось, нужно сначала потрудиться.
• Мы очень далеко разошлись с тобой, - с унынием пробормотал Хергезель, - я же ни у кого ничего не отнимаю своим счастьем!
• Нет, ты просто крадешь. Крадешь у матери ее сына, у жены - мужа, у девушки - ее друга, пока ты допускаешь, чтобы их ежедневно расстреливали тысячами, и пальцем не шевельнешь, чтобы остановить убийство. Все это ты отлично знаешь; может быть, ты даже хуже иного тупоголового нациста. Ты знаешь, что происходит кругом и все-таки никак не борешься.

«размышлял обо всех тех людях, которые в этих гробах уходили в могилу, загубленные жизни, бессмысленно загубленные жизни, если правда, что гробы предназначены для жертв воздушных налетов, то есть, главным образом, для стариков, матерей и ребят… Или их отправляют в концентрационные лагери, каждую неделю по несколько тысяч штук — для тех, кто не смог скрыть свои убеждения или не хотел их скрыть — каждую неделю по несколько тысяч гробов в один лагерь. Или, может быть, этим товарным поездам с гробами действительно предстоит дальний путь на фронты? Этому Отто Квангель не очень-то верил, какое им дело до каких-то там убитых солдат! Мертвый солдат для них не больше, чем мертвый крот.»

Ну, а потом нас лишат жизни, что же даст наше сопротивление?
— Нам оно дает сознание, что мы умираем порядочными людьми. А еще больше даст оно народу, ибо он спасется ради единого праведника, как сказано в писании. Видите ли, Квангель, конечно, во сто раз лучше было бы, если бы нашелся человек, который сказал бы нам: действуйте так-то и так, у нас выработан такой-то план, — тогда, пожалуй, мы не докатились бы до 1933 года. А пока что мы действовали порознь, и всех нас выловили порознь, и каждому придется умирать в одиночку. Но из этого не следует, что мы одиноки, Квангель, и что умираем мы понапрасну. В мире ничего не бывает понапрасну. А мы ведь боремся за правое дело против грубой силы и потому в конечном итоге выйдем победителями.