Alone in Berlin

- Вы хотите остаться сильным и мужественным, значит, для вас полезно все то, что придает вам силу и мужество, а все то, что внушает слабость и сомнения, как раз плохо, например ваши раздумья.

Прохожие на Принц-Альбрехтштрассе боязливо отводили глаза от лежащего в грязи бедолаги, зная, из какого опасного дома его вышвырнули. Вероятно, с сочувствием посмотреть на страдальца – уже преступление, а прийти ему на помощь тем более никак нельзя.

- В таком случае собирайтесь, у меня там внизу люди, поедете с нами. А мужу – у вас ведь есть муж? Конечно же есть! – черкните записочку: «Я в гестапо. Когда вернусь, не знаю!»

Тот, кто горюет, нуждается в утешении, а чтобы получить утешение, надо говорить.

Задача поставлена, надо ее решать. На дурость рассчитывать нельзя, это не причина, слишком хорошо они ее знают, надо придумать что-нибудь другое. Весь понедельник и вторник Анна Квангель ломала себе голову и в среду, кажется, наконец придумала. За дуру ей себя точно не выдать, тогда, может, за чересчур умную? Слишком много знает, слишком хитрая, слишком себе на уме, это для них еще хуже, чем дурость. Чересчур умная плюс не в меру ретивая – да, пожалуй, то что надо.

Ненависти к нему она не чувствовала, ну как можно ненавидеть такую мразь? Он просто был ей противен, как бывают противны пауки и гады.

Несколько тысяч, сказал этот трусливый шпик Боркхаузен. Да разве в количестве дело! Если хоть один человек несправедливо страдает и если я могу что-то изменить и не делаю этого только потому, что я трус и слишком дорожу своим покоем, значит...
Развить свою мысль он не решается. Он боится, по-настоящему боится того, куда заведёт его эта мысль, если додумать её до конца. Ведь тогда надо изменить всю свою жизнь.

В ту пору жизнь была проста, он верил не только в Господа, но и в людей. Верил, что слова вроде «возлюби врагов твоих» и «блаженны миротворцы», что такие слова имеют на земле силу. С тех пор все изменилось, и определенно не к лучшему.

- Быть жестоким тоже надо уметь, доктор!
- Нет, не надо. Подобная фраза оправдывает любое бессердечие.

Одного желания спасти мало. Тот, кого хочешь спасти, должен по-настоящему согласиться на спасение.

- Штраф! - Старуха презрительно свистнула носом. - Штраф! Попробуйте заявите на меня, молодой человек! Мой муж - старший унтер-офицер в полиции, на нас никакие штрафы не распространяются.

– Ах, бросьте! – сказал тот. – Оставьте людей в покое! Вы же видите, он совершенно спокоен! Верно ведь, вы спокойны?
– Разумеется! – ответил Квангель. – Пусть только он ко мне не цепляется. А уж я оставлю его в покое.
– Протестую! Требую!.. – завопила шавка.
– Чего же? – сказал начальник тюрьмы. – Чего еще вы можете сейчас требовать? Кроме как казнить, мы больше ничего с ним сделать не можем, и он прекрасно это знает.

Настоящими преступниками всегда были мужчины, а бабы так, сбоку припека, что, впрочем, не мешало казнить их заодно с мужьями.

Они ничего не сделали. И все же им конец…

...ладно, дайте срок. Уж не настолько прочно эти господа сидят в седле, а бранью они неуклюже прикрывают страх, что однажды их сковырнут. Хорохорятся, храбрятся, но в глубине души прекрасно понимают, что они неумехи и ничтожества.

Набожным людям в наше время легче. Им есть к кому обратиться со своими заботами.

...этот человек никогда не испытывает никакой вины. Беззастенчиво лжет, если считает, что так удобнее, причем ему совершенно все равно, кому солгать.
<...> Он ведь не понимает, в чем виноват. Как щенок, который изгрыз башмаки и даже не догадывается, за что, собственно, хозяин его бьет.

Потом началась новая рабочая неделя, такая же, как и все прочие, похожие одна на другую, все равно, цветут ли цветы или метет метель. Работа всегда одна и та же, и люди такие же, как всегда.

Не так давно она говорила, что фюрер наверняка знать не знает, какие безобразия тут вытворяют его люди. Фюрер не может знать все, и его попросту обманывают.

Может быть, он и прав, малое ли, большое ли дело, все равно рискуешь жизнью. Каждый по своим силам и способностям, главное — не сдаваться.