Страсти по Лейбовицу

Колонна стояла рядом с порогом, поэтому плоский камень и стену отделял узкий зазор. Пауло низко наклонился и прищурился. Разглядеть надпись ему удалось не сразу. На обратной стороне камня действительно было выведено небольшими буквами:

– Ты когда-нибудь этот камень разворачиваешь?

– Разворачиваю? Думаешь, я спятил? В наше-то время?

– Что тут сказано?

– Хмм-хммм! – Отшельник пожевал губами. – Давай, заходи – ты, кто не может читать с обратной стороны.

– Мне немного мешает стена.

– Стена всегда мешает, верно?

Священник вздохнул:

– Ладно, Бенджамен, я знаю, что тебе было велено написать «на косяках дома твоего и на двери». Но только ты мог додуматься до того, чтобы развернуть надпись лицом вниз.

– Лицом внутрь, – поправил его отшельник.

На третий день своего визита Агуэрра послал за братом Фрэнсисом. С тех пор как аббат разрешил послушнику дать обеты, монаха и его господина связывали если не близкие, то формально-дружеские отношения, и поэтому брат Фрэнсис практически не дрожал, когда постучал в дверь кабинета.

– Вызывали, преподобный отец?

– Да, – ответил Аркос и спокойным голосом спросил: – Скажи, ты когда-нибудь думал о смерти?

– Я часто о ней думаю, господин аббат.

– Молишься святому Иосифу о том, чтобы твоя смерть не была печальной?

– М-м… Часто, преподобный отец.

– Тогда, полагаю, ты бы не хотел умереть внезапно? Не хотел бы, чтобы кто-нибудь сделал из твоих кишок струны для скрипок? Чтобы тебя скормили свиньям? Чтобы твои кости похоронили на неосвященной земле? А?

– Н-н-е-е-ет, Magister meus.

– Я так и думал. Поэтому будь очень осторожен в разговоре с монсеньором Агуэррой.

– Я?..

– Ты. – Аркос потер подбородок; ему в голову, похоже, пришла какая-то неприятная мысль. – Я вижу это очень ясно. Дело Лейбовица отложено в долгий ящик. На бедного брата упал кирпич. Вот он лежит и стонет, умоляя об отпущении грехов – прямо среди нас, заметь. А мы – в том числе священники – стоим и смотрим на него с жалостью, смотрим, как паренек испускает дух, даже не получив последнего напутствия. Он отправляется в ад. Неисповеданный. Прямо у нас на глазах. Печально, да?

– Мой господин? – пискнул Фрэнсис.

– О, я тут ни при чем. Я в тот момент по мере сил буду препятствовать твоим братьям забить тебя до смерти.

– Когда?

– Ну, надеюсь, что никогда. Ведь ты же будешь осторожен, правда? Насчет того, что скажешь монсеньору. В противном случае я, возможно, позволю им запинать тебя до смерти.

– Да, но…

– Постулатор хочет видеть тебя немедленно. Обуздай свое воображение и выражайся просто. И пожалуйста, постарайся не думать.

– Думаю, что мне это удастся.

– Пошел вон, сын мой, пошел вон.

– Я не прошу тебя предполагать. Я прошу тебя быть категорически уверенным. Был ли он – или не был – обычным человеком из плоти и крови?

Вопрос пугал, тем более его соблаговолил произнести столь великий человек, как аббат. Правда, послушник ясно видел, что преподобный задал этот вопрос лишь потому, что хотел, и притом очень сильно, получить особый ответ. Если вопрос достаточно важен для аббата, значит он слишком важен для брата Фрэнсиса, и ошибиться нельзя.

– Я… Преподобный отец, я думаю, что он был из плоти и крови, но не совсем обычный. В некотором отношении он был довольно необычным.

– В каком отношении? – резко спросил аббат Аркос.

– Например, он умел плевать точно по прямой. И, кажется, он умел читать.

Аббат закрыл глаза и раздраженно потер виски.

Чем ближе люди подходили к созданию Рая, тем более строгими они становились, тем больше требовали – и от него, и от себя. Они создали сад удовольствий и, пока он набирал мощь и красоту, становились все более несчастными – ведь теперь было легче заметить, что в саду чего-то не хватает, какого-то дерева или куста, которые никак не желали в нем расти. Когда мир погрязал в нищете и убогости, можно было мечтать о совершенстве и стремиться к нему. Но когда мир озарили благоденствие и разум, он начал чувствовать узость игольного ушка и уже не желал мечтать и стремиться. А теперь они вновь намерены его уничтожить – этот культивированный сад на Земле, вновь разорвать его на части, чтобы Человек вновь обрел надежду в кромешной тьме?

— Зика сбил грузовик. Раздавил ему задние лапы. Кот заполз под дом, завывал время от времени, словно во время драки, и бился, но в основном тихо лежал и ждал. «Его нужно прикончить», — говорили мне. Через несколько часов он выполз. Он умолял о помощи. «Его нужно прикончить», — говорили мне. Мне говорили, что оставлять его в живых жестоко. В конце концов я сказал, что сам это сделаю, если так нужно. Взял ружье и лопату и отнес Зика на опушку леса. Опустил его на землю и выкопал яму. Затем выстрелил ему в голову. Из мелкокалиберной винтовки. Зик побился немного, затем пополз в кусты. Я выстрелил в него снова, решил, что он мертв, и положил тело в яму. Но когда я бросил пару лопат земли, Зик вылез из ямы и снова пополз к кустам. Я стонал громче, чем кот. Мне пришлось добить его лопатой. Пришлось положить обратно в яму и рубить его лезвием лопаты, как тесаком. И при этом он продолжал биться. Потом мне сказали, что это просто рефлекторное сокращение мышц... Нет. Я знал того кота. Он хотел спрятаться в кустах, залечь там и переждать. Я проклинал себя за то, что не позволил ему это сделать, не позволил умереть так, как умирает кот, если оставить его в покое — с достоинством. Мне всегда казалось, что я поступил неправильно. Зик — просто кот, но...

"В самом деле, доктор Корс, зло, о котором даже вам следовало бы упомянуть - это не страдание, а иррациональная боязнь страданий. Metus doloris. Объедините эту боязнь с её позитивным эквивалентом - мечтой о защищённости в этом мире, мечтой о рае, и получите ваш 'корень зла'. Свести к минимуму страдания и максимально увеличить защищённость - естественная, правильная цель общества и кесаря. Но она каким-то образом превращается в единственную цель и в единственный фундамент закона. Цель извращается. Стремясь к ней, мы неизбежно обретаем её противоположность: максимальное страдание и минимальную защищённость.
Беда мира - от меня. Примерьте-ка это на себя, мой дорогой Корс. Никакого 'мирского зла', за исключением того, что принёс в мир человек - я, ты, Адам, мы. При небольшом содействии отца лжи. Вините кого угодно, хоть Господа Бога, только не меня, так, доктор Корс? Единственное зло мира, доктор, в данный момент заключается в том, что мира больше нет. Что сотворила боль?"