Психология переживания

Всем этим признакам отвечают хорошо извест-
ные (но, впрочем, плохо знаемые, если иметь в виду
дистанцию между известным и знаемым, о которой
говорил Гегель) большинству гуманитарных наук
особые содержательные схемы, представление о ко-
торых существует, кажется, с тех пор, как существу-
ет философия (1).

(1) Из современных фиксаций этого представления наиболь-
шую популярность в буржуазной психологии приобрело понятие
архетипа К. Юнга [6; 94; 167; 209 и др.], относившего к родо-
словной своего понятия Платоновы «идеи»; «ideae principiales»
Августина, «категории» Канта и «коллективные представления»
Леви-Брюля [209, с. 4—5].

Подключаясь к тому или иному культурному
«схематизму сознания» (если воспользоваться тер-
мином известных советских философов [102]), инди-
видуальное сознание начинает подчиняться его осо-
бым «формообразующим закономерностям» [6]. Эти
схематизмы способны служить фо мой р осмысления и
переосмысления человеком событий и обстоятельств
его жизни, а значит, и культурно-заданной формой
индивидуального переживания.

Однако, в отличие от
реалистического переживания, пе еход р к новой жизни состоит тут не в «скачке» от одного содержания
жизни к другому, оставляющем первое неизменным,
а в ценностном преодолении и преобразовании старой жизни: новая жизнь относится к старой как прощение к обиде.
Переживание событий, подрывающих такое ценностное отношение, отчасти напоминает самые примитивные формы переживания, когда в угоду прин-
ципу удовольствия игнорируется реальность, когда
от нее всяческими психологическими ухищрениями
отгораживаются, стремясь хотя бы на время сохра-
нить иллюзорное ощущение благополучия. Ценностное переживание тоже не в ладах с реальностью,
раз ее события и обстоятельства, условия и условности уничтожают воплощение наивысших ценностей,
в которых весь смысл и источник пронизан ого н ими
существования. Но если в защитном процессе человек стремится отвернуться от реальности и так, спрятав голову в песок, «уничтожить» ее, то ценностное
переживание смотрит реальности в глаза, видит ее
ясно и отчетливо, не допуская малейшего самообмана и недооценки сил и неподатливости реальности, но оно в то же время смотрит сквозь реальность,
как бы вопрошая: «Да так ли уж реальна реальность? Неужели вот эта видимая, слышимая, чувствуемая данность и есть подлинное бытие, и есть истина? Неужели эта наличность, безразличная к человеческим ценностям, и дает последний, непреодолимый закон жизни, с которым остается только беспрекословно смириться?»

П. Жанэ [207] описал случай болезненной реак-
ции девочки на смерть матери: она продолжала уха-
живать за матерью, вообще вела себя так, как если бы ничего не случилось. Это переживание по принципу удовольствия, сохраняющее желаемое субъективное и отрицающее объективное, реальность.
Иное дело — ценностное переживание. Здесь
ставшее невозм ж ым о н жизненное отношение не со-
храняется в неизменном виде в сознании, как при
гедонистическом переживании, и не изгоняется из не-
го полностью, как в переживании реалистическом.
В ценностном переживании реальность смерти близкого человека не игнорируется, но и не берется в
своей голой фактичности, его образ сохраняется в
противоположность ре лист ческому а и переживанию,
но сохраняется в противоположность гедонистическому не галлюцинаторно, не эйдетически, не естественно-психически, а искусственно-сознательно [ср.: 101,
с. 135], не памятью-привычкой, а памятью-рассказом
[207]. Образ умершего, пронизанный ранее, при его
жизни моими мотивациями, заботами, надеждами,
опасе иями н и пр., вообще практическими и существенно временными отношениями, переводится как бы
в другой план бытия, оформляется ценностно-идеально, вневременно, в пределе — вечностно. Этот перевод и это оформление носят эстетический и продук-
тивный характер: работу переживания не может выполнить никакое прагматическое замещение для меня умершего кем-то другим, и не потому, разумеется, что никто не может взять на себя «функции»,
которые он выполнял в моей жизни, а потому, что
он был для меня нужен и важен и помимо этих
функций, сам по себе, в его «качественной определенности единственной личности», в его ценностной
уникальности, а последнее есть еще при его жизни продукт моей эстетической активности [см.: 23,
с. 38—39]. «Моя активность продолжается и после
смерти другого, — пишет М. М. Бахтин, — и эстетические моменты начинают преобладать в ней
(сравнительно с нравственными и практическими):
мне предлежит целое его жизни, освобожденное от
моментов временного будущего, целей и долженст-
вования. За погребением и п мятником а следует память. Я имею всю жизнь другого вне себя, и здесь
начинается эстетизация его личности: закрепление и
завершение ее в эстетич ски е значимом образе. Из
эмоционально-волевой установки поминовения отошедшего существенно рождаются эстетические категории оформления внутреннего человека (да и внешнего), ибо только эта установка по отношению к другому владеет ценностным подходом к временному и
уже законченному целому внешней и внутренней жиз-
ни человека... Память есть подход с точки зрения
ценностной завершенности; в известном смысле память безнадежна, но зато она умеет ценить помимо
цели и смысла уже законченную, сплошь наличную
жизнь» [23, с. 94—95].

Это небывалый случай. Я уж и не знаю теперь, как мне поступить. Разумнее всего, я думаю, отложить дело, чтобы иметь возможность выслушать показания этого ребенка, то есть этой леди, хотел я сказать. То, что она говорит, весьма серьезно. Но сегодня, при таких исключительных обстоятельствах, мы едва ли можем подвергнуть ее допросу. Она, вероятно, потрясена своими беспримерными приключениями. Что касается вас, мисс, — обратился он ко все еще сотрясавшейся от рыданий Прюденс, — то я должен выразить свое сожаление, ведь я не поверил тому, что оказалось правдивым и точным изложением событий.

Речь идет об отсутствии внутреннего «стола», пользуясь метафорой М. Фуко [159],
на который субъект мог бы «положить» перед собой
свои отношения к миру, сопоставить их, соизмерить,
сравнить, спланировать последовательность их реализации и т. д. и без которого его внутренний мир
остается «простым» даже при множественности и
объективной перекрещенности его жизненных отноше-
ний. Впрочем, для удобства рассуждений мы будем в
основном пользоваться таким воображаемым жиз-
ненным миром, простота которого обеспечивается его
предполагаемой односоставностью, т. е. наличием у
субъекта всего одной потребности, одного жизненного отношения. Феноменологически «простота» выражается как «это всегда».

Простота внутреннего мира, или отсутствие «сопряженности» между отдельными моментами внутреннего пространства-времени, т. е. между реализацией
отдельных отношений субъекта, делает последние
абсолютно отстраненными друг от друга, полностью
обособленными, совершенно слепыми по отношению
друг к другу. Другими словами, простота (и тем
более односоставность как один из ее вариантов)
внутреннего мира означает безоглядную погруженность в реализуемое жизненное отношение, прикован-
ность к данному месту хронотопа. При этом во внут-
реннем пространстве отсутствует субъективная связанность его областей, что феноменологически выражается в упразднении (точнее даже неизвестности)
всякого «то», «другое» в пользу довлеющего себе
«это» (или «одно»). Что касается внутреннего времени, то оно лишено связей последовательности, т. е.
отношений «сначала — потом» между отдельными
его моментами. Момент, лежащий вне всякой ориентации на «до» и «после», т. е. лишенный будущего и
прошлого, не знает собственного конца, своей временной границы и изнутри, феноменологически воспри-
нимается, следовательно, как «всегда» (или «вечно»).
Таким образом, внутренний аспект данного существования есть бытие «это-всегда» (или «вечно-одно»),
т. е. наличное состояние воспринимается здесь как
то, что было, есть и будет, если пользоваться временными категориями, недоступными этому миру.

И точно так же одновременно открытым и закрытым (замкнутым) является жизненный, психологический мир данного существа. Психологический мир
не знает ничего непсихологического, в нем не может
появиться ничего инородного, относящегося к иной
природе. Однако в психологическом мире время от
времени обнаруживаются особые феномены (в первую очередь трудность и боль), которые хотя и яв-
ляются полностью психологическими и принадлежат
исключительно жизненной реальности, но в то же
время как бы кивают в сторону чего-то непсихологи-
ческого, источником чего данный жизненный мир
быть не мог. Через эти феномены в психологический
мир заглядывает нечто трансцендентное ему, нечто
«оттуда», но заглядывает оно уже в маске чего-то
психологического, уже, так сказать, приняв психологическое гражданство, в ранге жизненного факта.
И только своей тыльной стороной эти феномены
настойчиво намекают на существование какого-то самостоятельного, инородного бытия, не подчиняющегося законам данного жизненного мира.
Подобного рода феномены могут быть условно на-
званы «пограничными», они конституируют внешний
аспект жизненного мира, как бы закладывают основу,
на которой вырастает реалистичное восприятие внешней действительности.

Вторая возможность, характерная для рефлексологии и бихевиоризма, наиболее отчетливо воплощена в радикальном бихевиоризме Б. Ф. Скиннера.
«Сообразность» поведения объясняется здесь следующим образом. Предполагается существование у
субъекта предданных его индивидуальному опыту
форм реагирования, которые полностью оформились
до и независимо от всякого деятельного соприкосновения со средой, не изменяются в онтогенезе и в этом
уже готовом виде только «выбрасываются» организмом в среду. «Сообразность» складывающегося из
этих двигательных «выбросов» поведения объясняется
не тем, что индивид, раз достигнув в данной ситуации успеха с помощью определенной реакции, действует в подобной ситуации таким же образом, «предвосхищая» получение того же результата. Реакция
всегда остается слепой и случайной пробой, нет
никаких оснований приписывать ей внутреннюю целеустремленность и опосредованность психическим отражением предметных связей ситуации. Механизм индивидуального приспособления должен мыслиться по аналогии с приспособлением видовым [243]: реакции подобно мутациям случайно оказываются полезными или вредными для организма, в силу чего из-
меняется вероятность их возникновения, и поведение приобретает кажущийся целесообразным характер,
на деле оставаясь набором слепых проб, изнутри не
«просветленных» отражением. Любой субъект здесь
мыслится по образцу животного, причем находящегося на достаточно низком эволюционном уровне.